Бывший. Сжигая дотла
Шрифт:
Да, мне холодно в стылом подъезде, но еще крепче морозит изнутри.
Ампутация затягивается, а наркоза нет.
– Поехали, – тянет меня Димка за руку, но я упираюсь, вырывая руку из его хватки.
– Ты поедешь один. Без меня.
Обернувшийся Демон пугает выражением лица. Гримаса боли искажает его.
– Инга… – сглатывая начинает он.
– Не надо, Дим. Я не передумаю. Все кончено. Точка.
Вижу, как он борется с собой, и маленькая девочка внутри меня плачет и просит, чтобы он уговорил меня, убедил, что-то наврал…
– Побудь со мной сегодня, – сипит он.
Просит. Через себя переступает. Горелов не умеет просить. Это, наверное, первый раз за все время, что я его знаю.
– Зачем цепляться за прошлое, Дим? Ты хочешь продлить агонию? На обоим плохо…
– Без тебя хуже. Просто останься со мной сегодня.
Сжав побелевшие губы, Димка протягивает мне руку ладонью вверх.
Он предлагает мне решиться и добровольно расковырять рану.
– Это ничего не изменит, – повторяю я, глядя в сумасшедшие черные глаза.
Он не отводит взгляда, в котором бушуют страшные эмоции. Я вижу их все. Будто его душа обнажена.
Последний раз. На прощанье.
Я вкладываю свою ледяную ладонь в его горячую.
Чтобы возродиться, надо умереть.
Сегодня я сожгу свои чувства дотла.
Глава 47
Демон
В густых сумерках мы заезжаем в ворота моего дома, смотрящего на нас слепыми провалами темных окон. Меня никто не ждет.
Инга прячет глаза. Она, наверное, думает, что я жалок.
Плевать, если нужно давить на жалость, буду давить. В конце концов, зря что ли меня Кравцова звала идеальным манипулятором. Нужно использовать все возможности.
По ее лицу вижу, что она вспоминает что-то неприятное.
И догадываюсь, что именно.
Поэтому веду ее сразу на кухню, не зажигая свет ни в гостиной, ни в холле.
Ставлю чайник, моя девочка замерзла. С самой верхней полки достаю пачку черного цейлонского, оставшегося еще от счастливых времен. В этом доме чай пила только Инга.
Почему-то мне страшно включать верхнее освещение, будто оно может что-то разрушить. Словно оно проявит на свет что-то такое, из-за чего Инга сбежит, она и так выбрала не свое привычное место в кресле, а стул, ближайший к выходу. В последнее время я узнал, каково это – бояться. И сейчас я боюсь.
И я вожусь с заварочником при свете тусклой лампочки на вытяжке над плитой. Я и чай-то сам завариваю тоже впервые за много лет. Сколько, блядь, ложек?
По нервам ударяет рингтон телефона Инги, взорвавший тишину.
Хочется закричать, чтоб нам не мешали.
Воловецкая смотрит в мобильник и, нахмурившись, поворачивает его экраном вниз, не собираясь отвечать. Я закипаю вместе с водой в чайнике, и одновременно со щелчком у меня вырывается:
– Это он, да?
А самого корчит, как грешника на сковородке.
– Кто? – она бросает на меня короткий взгляд и снова отворачивается, разглядывая магниты на холодильнике, будто они – самое важное, что может быть сейчас.
Мобильник беззвучно жужжит, елозя по столешнице.
Все хуево.
– Тот, у кого ты сейчас… – и я затыкаюсь. Я, блядь, не могу договорить. Пока не произнесено вслух, этого как бы нет. Всего лишь догадки. Ересь. Нереальные предположения.
– Это не он, – тихо отвечает Инга, и меня кидает в лаву.
Ошпаривают ее слова. Значит, он есть. Он существует. Дан не ошибся.
Страшные картины в моем воображении тянут из меня жилы.
Она позволяет ему себя обнимать? Целует его в ответ? Меня корежит так, что я не сразу замечаю, что кипяток попадает мне на руку.
И у меня нет права голоса, мне не в чем ее упрекнуть.
– Тогда почему не берешь?
– Потому что это Жанна… – почти шепотом говорит она, и я еле разбираю слова. – Ей будет неприятно, что я здесь…
Согласно киваю:
– Да, я думал, она мне глаза выцарапает. Могла бы, наверное, вилкой заколола.
Инга смотрит на меня как-то странно.
– Что ты ей сделал? – в голосе слышу нервяк, и это меня напрягает.
Кем же она меня считает? Моральным уродом? Что я даже ее подружку тираню, решила?
– Ничего, но встречаться с ней второй раз мне, пожалуй, не стоит… – пытаюсь повернуть все в дебильную шутку, только мне не смешно, да и Воловецкая сверлит меня недоверчивым взглядом.
Походу, я для нее настоящее исчадье ада.
И ведь любит… считает гребаным чудовищем, и все равно…
Пусть она не верит, но шанс для нас есть.
Не может не быть.
Или шанс есть только для нее? Шанс забыть все к чертовой матери…
Я демонстративно ставлю кружку с чаем на стол перед креслом, и, немного помедлив, Инга перебирается на свое место, привычно заплетая ноги во что-то непостижимое и умещаясь в нутре клетчатого монстра целиком. Разворачиваю кресло вместе с ней к окну, и мы почти в полной темноте таращимся в подступающую ночь, грустно машущую нам ветками в отсветах фонаря.
Это было бы очень уютно, что ли… если бы не было так щемяще, так безвыходно и мучительно.
Инга не смотрит на меня, а я не могу отвести от нее глаз.
От острых коленок, от тонких пальцев, обхвативших кружку, от профиля, от теней, упавших на нежные щеки…
И хочется завыть.
Это ведь все мое, мне принадлежит, зверюга внутри беснуется, и я держусь из последних сил, чтобы не напугать Ингу.
Осторожно вытягиваю из ее рук остывший чай и тяну ее за собой.
Наверх. На второй этаж.
– Это ничего не изменит, – одними губами произносит она, и мне хочется все расколотить к ебеням.
Я слышу эту фразу за сегодня в третий раз и понимаю, что буду ненавидеть эти слова до конца жизни.
На пороге моей комнаты Инга запинается, что-то мешает ей войти, и я опять догадываюсь, что именно.
– Тут никого другого не было.
Врать, что у меня за это время не было подстилок, я не стану.
Но не здесь. После того пьяного траха, я пытался встречаться с девчонкой в Лондоне, но она была пресная, глупая и вообще не Инга. И я забил.