Canto XXXVI
Шрифт:
Поэтому для достижения максимальной концентрации смысла в стихах Еремина должно быть соединено очень большое количество языков. Чтобы увеличить число языков, представленных отдельными «осколками», Еремин использует иностранные слова, японские иероглифы, индийское письмо и даже математические формулы.
Странный, запутанный синтаксис Еремина приводит к тому, что каждое слово в минимальной степени связано логикой фразы и может вступать во взаимодействие со всеми словами стихотворения, образуя многочисленные диафоры. Юрий Тынянов писал о «тесноте стихового ряда»: слова в стихотворении соединяются не только по грамматическим правилам, но и благодаря ассоциациям, которые порождаются соседством слов в строке. У Еремина такое сопоставление «через голову» синтаксических связей происходит во всем восьмистишии.
Заметна перекличка между стихотворениями Еремина и паундовскими «Cantos», в которых использовано множество языков, китайские и египетские иероглифы, цитаты на итальянском, латыни, греческом. Для «Cantos» характерны сложный синтаксис с многочисленными эллипсами и сложносочиненными оборотами и экзотическая для английского языка фонетика. Цитаты, иероглифы, речевые обороты играют роль метонимии целых культур и исторически характерных для них форм мышления. Разнородность и контрастность этих цитат со временем, кажется, нарастают.
«Из цвета природы И от природы знак»! [32] Благословенные духи сплетаются воедино как в ясени Иггдрасиля. Бавкида, Филемон. Касталия — имя ключа в складках горы, море внизу, узкая бухта. Templum aedeficans [33] , еще не мраморный, «Амфион»! [34]32
Из сочинения английского мыслителя-оккультиста Джона Хейдона (1629–1667) «Святой поводырь» (иначе — «Священноводитель»). Хейдон полагает, что, так же как цвет, форма и размер являются знаком («автографом») определенного растения, любовь и способность любить являются знаком души или божественной метой человека. Здесь и далее использованы (с изменениями и дополнениями) комментарии Я. Пробштейна и А. Маркова.
33
Строя храм (лат.).
34
Гермес научил Амфиона столь хорошо играть на лире, что, когда тот стал царем Фив, он возвел крепостную стену, построенную музыкой по волшебству: под звуки его лиры камни сами ложились на место.
35
Китайские идеограммы: «Сань» — три, Гу — «одинокий». Сань Гу — тайный совет в Древнем Китае. Паунд связывал его с орденом тамплиеров и Элевсинскими мистериями.
36
Речь идет о зале ратуши французского города Пуатье, который некогда входил во владения герцога и первого трубадура Гийома Аквитанского.
37
Неологизм Паунда на основе немецких слов «рассказ» и «тяга», означает передачу традиции от отца к сыну или культуры от поколения к поколению. В контексте означает передачу священнослужителями таинств Элевсинских мистерий.
38
Жак де Моле (между 1244 и 1250–1314) — последний великий магистр ордена тамплиеров, сожженный на костре по обвинению в ереси. «Строители» — намек на масонов, многие из которых считали тамплиеров своими непосредственными предшественниками, передавшими священную традицию через века.
39
Иоанн Скот Эригена — см. сноску X на с. 145. «Наш» — в смысле участник многосотлетнего процесса передачи оккультной традиции.
40
Вселяющая ужас (lv) — один из эпитетов Афродиты, другой ее эпитет — Киферея, от названия острова Кифера (в другом произношении — Цитера), который греки считали местом обитания богини.
41
Вечная (лат.).
42
Там, где любовь, там око, т. е. зрение (лат.). — Из сочинения теолога Ришара (Ришарда) Сен-Викторского (ок. 1123–1173) «О приготовлении к созерцанию, или Книга, глаголемая Вениамин Малый».
43
Горе вам, кто размышляет бесцельно (лат.). — Ришар Сен-Викторский, там же.
44
Целиком фраза звучит следующим образом: «Bona voluntatis per quam in nobis similitudinis divinae imago reperietur», которую Паунд переводил так: «Добрые деянья (порожденья) воли, через которые в нас будет найдено подобие божественного образа» (Ришар Сен-Викторский).
45
Джон Рэндольф из Роунока (1783–1833), штат Виргиния, — американский плантатор и член конгресса США, был известен как выдающийся оратор, даровал свободу своим рабам. Паунд считал, что на таких людях, как Рэндольф, держится честь и достоинство нации.
Перевод Яна Пробштейна
Американский литературовед Норман Уэкер в блестящей статье «Эпос и поэма Нового времени» [46] пишет, что для поздних «Cantos», объединенных в цикл «Rock-Drill», принципиально важны мотив метаморфозы и представление разновременного (диахронического) как одновременного (синхронического). Все это сближает Паунда и Еремина, несмотря на то что «Cantos» состоит из очень длинных стихотворений, несопоставимых по размеру с ереминскими восьмистишиями.
46
N. Wacker. Epic and the Modern Long Poem: Virgil, Blake, & Pound // Comparative Literature, 1990, Vol. 42, No. 2 (тематический выпуск «Virgil and After»).-P. 126–143.
Паунд считал «Cantos» современным аналогом «Божественной Комедии» Данте. Последнюю часть «Cantos», «Престолы», он интерпретировал как «Рай». В интервью 1962 года Паунд говорил: «Престолы в Дантовом ‘Рае’ — души тех, кто [в земной жизни] хорошо правили. <…> ‘Престолы’ отсылают к состоянию сознания тех, кто ответственен за что-то большее, чем их собственное поведение». (Впрочем, здесь досконально помнивший поэму Данте Паунд допустил контаминацию: в действительности благочестивых правителей Данте поместил на шестой уровень Рая, соответствующий небесному чину Господств, а следующая за ней, седьмая сфера Престолов у Данте — место пребывания богословов и монахов-мистиков.)
Уэкер описывает «Cantos» как эпос нового типа — многоголосый, внутренне разноречивый, подрывной — то есть направленный против общепринятых представлений о власти, о структуре общества, о священном. В этом смысле «Cantos» структурно противостоят фашистскому и вообще характерному для тоталитарных государств требованию единогласия. Уэкер отмечает, что его взгляд противоречит представлениям Михаила Бахтина, который считал эпос монологическим и коллективистским произведением. Однако возможен и другой тип эпоса, восходящий к Вергилию с его сложным, скрыто противоречивым отношением к римской государственности. В истории новоевропейской поэзии перелом в понимании эпоса происходит в творчестве Блейка: его «Бракосочетание Неба и Ада» — «мифологическая антисистема», совокупность многих голосов, спорящих между собой и в этом споре ставящих под вопрос общепринятое понимание христианства.
Изменение эпической поэзии после Блейка связано еще и с тем, что неотъемлемым элементом такого эпоса становится современность. Это очень заметно по «Cantos» — несмотря на то что в значительной части вошедших в этот цикл стихотворений никакие недавние события, формально говоря, не упоминаются. Уэкер пишет, что в «многоголосом эпосе» «…читатель больше не может [просто] следовать [за сюжетом произведения], рекомбинируя отдельные знаки внутри предшествующих контекстов. В терминологии Бахтина, никакое предшествующее [эстетическое] завершение не может содержать в себе зону встречи поэта с незавершенностью настоящего времени. Работа… состоит в том, чтобы переоткрыть знак в „процессе“ его формирования и его постоянной трансформации. Это ведет к появлению эстетики, в которой образы — центральные точки внутри движения, точки, которые являются не центрами, а различимыми единствами внутри меняющегося энергетического поля» [47] . Описание такой «зоны встречи с современностью» и трансформации знаков, которая вызвана этой встречей, — один из значимых мотивов в стихотворениях Еремина.
47
В тех случаях, когда переводчик не указан, перевод цитат выполнен автором статьи.
1984
«Единство внутри энергетического поля» — несколько громоздкое определение смыслового «вихря» (vortex), — особого рода трансформации образа, которая, как полагал Паунд в 1910-х годах, станет новым центральным элементом поэзии. Однако читателю, знакомому с русской литературой, легко заметить, что эстетика «послеблейковского» эпоса, как ее описывает Уэкер, разительно напоминает принципы письма «доблейковского» Данте, как их описывал Осип Мандельштам:
«Поэтическая речь есть скрещенный процесс, и складывается она из двух звучаний: первое из этих звучаний — это слышимое и ощущаемое нами изменение самих орудий поэтической речи, возникающих на ходу в ее порыве; второе звучание есть собственно речь, то есть интонационная и фонетическая работа, выполняемая упомянутыми орудиями.
В таком понимании поэзия не является частью природы — хотя бы самой лучшей, отборной — и еще меньше является ее отображением… но с потрясающей независимостью водворяется на новом, внепространственном поле действия, не столько рассказывая, сколько разыгрывая природу при помощи орудийных средств, в просторечье именуемых образами. <…>
Смысловые волны-сигналы исчезают, исполнив свою работу: чем они сильнее, тем уступчивее, тем менее склонны задерживаться.
Иначе неизбежен долбеж, вколачиванье готовых гвоздей, именуемых ‘культурно-поэтическими’ образами».
Не сопоставляя историко-литературного значения Данте, Паунда и Еремина, позволю себе заметить, что это отношение к поэтическому языку, которое Мандельштам называл орудийным и считал открытием Данте, в высшей степени свойственно и Еремину и очень заметно по его грамматике: из середины одного предложения вдруг начинает расти другое, как если бы предложение разветвлялось в четвертом измерении — может быть, в том «возможном пространстве», о котором шла речь выше.