Чтение онлайн

На необъятной кухне, где немного удивлённые работники выдали доктору такую городскую снедь, как сковороду, бекон и яйца, обжаренный хлеб с гусиным жиром (он отказался от шкварок, по крайней мере, на завтрак), и чашку «слабого» кофе — он был достаточно крепким, чтобы прийтись по вкусу Гусарам Смерти [21] , чей кофе славился крепостью — в уголке этой огромной кухни доктор Эстерхази позволил своему уму вернуться к сцене в маленькой комнате. Возможно, капеллан — какой-то безграмотный поп сомнительной квалификации и вот почему было нежелательно, чтобы гость его увидел или даже невзначай о нём упомянул. Что ж, вполне понятно — но, в таком случае, раз Эстерхази не знал этого клирика, отчего же чувствовалась такая уверенность, что священник, по крайней мере, частично знаком ему, хотя лица его разглядеть не удалось.

Вдобавок, доктор — несмотря на краткость наблюдения — был совершенно уверен, что проводимое богослужение не являлось ни римско-католическим, ни православным; определённо оно не было и униатским (или восточно-католическим); побывав на множестве англиканских воскресных служб, доктор понимал, что и англиканским оно не являлось: но, тогда, каким же?

Легче спросить, чем ответить.

Казалось, оно немного походило на малабарский обряд [22] . Но малабарский обряд был упразднён. Не так ли ? И, в любом случае, это выглядело иначе. Итак, несомненно, это было что-то иное. Вот как. В таком случае, что же ?

Эстерхази рискнул спросить у поварёнка: — Они что, заперлись там и проводят римскую службу?

Ответ поварёнка ничем не напоминал догмат Никейского Собора [23] и in toto [24] сводился к: — Вам что, барчук, яичница не по вкусу ?

На догмат Трентского Собора это тоже ничуть не походило.

— Уверен, она мне по вкусу. Принеси-ка кусочек бекона, вот…

— Бекон сюда нести далековато, барчук…

— …а я угощу тебя настоящей доброй понюшкой Свартблоя, лучшего в Белле. — Заблестев глазами и задёргав ноздрями, поварёнок быстрым шагом удалился. Вскоре он возвратился, принеся доктору Эстерхази тарелку с чем-то, смахивающим на сушёного нетопыря.

— Кухарка заперла кладовку, барчук, и она держит ключ промеж сам-знаешь-чего; но я упёр засоленного голубя, барчук, из подпола для прислуги; и я пообещал подпольничему, что поделюсь с ним табаком.

В любом случае, «барчук», Энгельберт Эстерхази, бакалавр искусств, бакалавр филологии, магистр искусств, магистр наук, доктор медицины, доктор горного дела, доктор философии, доктор теологии, доктор наук и прочая, и помыслить не мог о засоленном голубе; но, в любом случае, понюшку он отдал. И, как только появился хозяин, они сразу же отправились в Старое Книгохранилище в Южной Башне и полюбовались на уйму древних книг. А после этого направились в горы и попытались — словом, песней, жестом и кое-чем ещё — передвинуть уйму древних валунов.

Некоторые они и правда сдвинули , а некоторые — нет .

А пока происходило то да сё, сцена в полутайном святилище совсем вылетела у Эстерхази из головы. И вспомнилась вновь лишь через немалое время.

Землю на Красной Горе [25] (не так далеко находилась Чёрная Гора, Черногория — независимая страна, князья-епископы которой не так давно были королями) — землю на Красной Горе весенний дождь превратил в красную грязь, и Эстерхази двигался не очень грациозно.

— Меня, в принципе, не смущает стрелять по птицам из арбалета, — поведал он в горном лесу своему наставнику; — но, полагаю, в принципе смущает стрелять из арбалета по бескрылой гагарке [26] , потому что мне отлично известно, что они вымерли; а, кроме того, никогда здесь и не водились .

— Меньше болтовни, — отвечал ему наставник: — или я заставлю тебя стрелять по дронту. Немного правее и дальше.

Эстерхази видел, как бескрылая гагарка упала; но, когда он подошёл, чтобы её поднять (гончая упиралась всеми лапами), птицы там не оказалось. Однако, через несколько дней, он заметил её в витрине комнаты трофеев. В ящике рядом Эстерхази увидел гнездо со страусиными яйцами. А в следующей витрине — дронта. Лапы обеих птиц были вымазаны чем-то, похожим на высохшую красную грязь.

Однажды, несколько дней спустя, когда они стояли у открытого окна, князь Йохан внезапно воскликнул: — Ха! Вот время для ясновиденья. Прекрасное время для ясновиденья, о да!

Эстерхази, глубоко заинтересованный, спросил: — С чего вы это взяли?

Князь Попофф обратил к нему слегка удивлённое лицо. — С чего взял ? Ну… сейчас время Тельца, на куспиде [27] Овен — для ясновиденья лучше выбирать это куспидное время, не знаю, почему…И, вдобавок, присмотрись к погоде! Воздух не мёртвый и недвижный, так что живые образы не лежат тихонько, как опавшие листья, о нет: как видишь, ни буйного ветра, ни бури, толку в них нет, они рвут все живые образы и рассеивают их вокруг, видишь ли.

— Но посмотри теперь. Видишь, воздух ясен и чист; видишь — по небу несутся облака и ветер свеж. Это значит, живые образы движутся довольно верно, это значит, их можно увидеть весьма ясно и чисто, в предсказательных чернилах или в зри-камне, или в зорком стекле. Знаешь ли, не всякий раз удаётся воспользоваться чернильной лужицей.

Эстерхази сказал, что знает. — Есть те, кто пользуется хрустальными шарами, — прибавил он.

На этот раз выражение князя Попоффа было удивлённым больше, чем слегка. — Есть и такие ? — вскричал невероятно поражённый князь.

Вскоре, оправившись от удивления, он отвёл гостя во внутреннюю комнату, куда они прежде не заходили. Она была оштукатурена, но не так уж недавно и кусочки стародавней штукатурки тут и там крошатся и отпадают, являя — под теми местами, где была смесь извести, песка и воды — поверхность стародавних каменных стен этой палаты. На стенах висят (зачастую довольно криво) ужасного качества гравюры нынешнего императора, всяческих королей и подобных личностей; а также ксилографии разнообразных воевод, графов, бояр, мухтаров и мамелюков, митрополитов и инпретов [28] , патриархов и князей — упаси Боже! — и кто знает, кого ещё? Эстерхази, который, по общему мнению, знает всё, узнал не всех — включая изображение хмурого, задумчивого, меланхоличного лика, изображение (сопровождаемое именем, нацарапанным в уголке этого [вероятно] наброска), которое, по его мнению, могло представлять Юхана, не только последнего католического короля Швеции (тяжёлые времена, Юхан) и врага известного (печально известного?) Густава Тролля [29] , но ещё и последнего шведского короля Польши (тяжёлые времена, Польша) — хотя, может, это был и не он.

Там была и копия карты Мартина Бехайма [30] , с клиньями, представленная английскому королю Генриху VIII, как предполагаемое веское доказательство первоначального открытия Австралии; вот только Генриха не заинтересовало открытие Австралии (его гораздо сильнее интересовали открытия того, что он называл «милочками» Анны Болейн [31] ), да и никого больше в Скифии, Паннонии, Трансбалкании, как и в Великой или Малой Византии. Как она попала сюда? Да чёрт его знает; там, где карту не покрывала паутина, её засидели мухи. Там были старинные глобусы, чуть ли сочащиеся пеной гибельных морей позабытых волшебных царств, и тут и там висели диковинные черепа туров, зубров, диких венедских мулов и — быть может, быть может — единорога: если это не единорог, тогда что ? носорог, орикс [32] или нарвал? Чепуха. Что делать черепу носорога, орикса или нарвала на стене древнего шлосса Скифии-Паннонии-Трансбалкании? Ха! Вот так-то!

— Можешь забрать половину моего царства, — усаживаясь, заявил князь Попофф, — но мой стул ты не получишь. Пододвинь другой. — И, пока его гость пододвигал другой стул, князь открыл маленький эбеновый сундучок, вынул оттуда что-то, завёрнутое в немного запачканный белый аксамит и извлёк из свёртка блестящий чёрный камень. Возможно, доктор Ди считал это углём, возможно Эдвард Келли считал это углём и, возможно, Хорас Уолпол [33] считал это углём; но доктор Энгельберт Эстерхази не считал это углём. Князь Попофф очень осторожно взял вещь в руки; и, пояснив: — Это держат вот так , — стал держать это вот так .