Царь своих гор
Шрифт:
А фон Штрумпф заявил, что, будучи слугой Августейшего Дома, не имеет права рисковать своей персоной нигде, кроме службы этому Дому. — Хотя, конечно, мне бы очень хотелось, да. Заманчиво .
Поэтому, в конце концов, сошлись на том, что они пожарят немного щековины с прошлонедельного кабана (к настоящему времени сильно потерявшего в щековине), а, пока что, распробуют чуточку доброго горячего кофе Мокха с чуточкой доброго я-май-кайского рома. И с этим согласились все.
Перед и после жаркою отбивных и их поеданием, сыграли партию в вист, потом в бостон, затем опять в вист; потом собравшихся одолело беспокойство. Фон Штрумпф вернулся к своей теме, хотя, казалось, душа у него к тому не лежала. — И что удерживает вместе валахов и молдаван в Румынии? — риторически вопросил он.
— Дотации, выплачиваемые им царём России, — кратко ответил Штруввельпейтер. Поскольку это был не тот ответ, что ожидал фон Штрумпф, он последовал общему примеру и пропустил его мимо ушей.
— Отчего тот малый задерживается? — спросил он. — Может, он где-нибудь остановился промочить горло?
Князь Попофф не выглядел встревоженным. — Ничто его не задержит, кроме отсутствия крыльев у лошади. И уж с таким поручением, он, конечно, не станет останавливаться, чтобы где-нибудь промочить горло. Верный и неудержимый народ эти констебли из горных районов. Через минуту он будет здесь.
С пунктуальностью, возможно, чуть большей, чем приличествует гостю, фон Штрумпф вытащил свои массивные золотые часы и с щелчком открыл их. — Минуту? Поглядим. — Какое-то время было слышно лишь урчание отменно прожёванной щековины прошлонедельного кабана, пока та путешествовала по чьим-то животам и кишкам. Потом во дворе замка загремел цокот копыт.
— Вот и он, — заметил Попофф. — Сколько времени прошло?
— Вот же Сатана-в-аду-прикованный!..РОВНО одна минута! — Фон Штрумпф взглянул на своего хозяина с изрядным уважением.
Заходит, ещё потный и исходящий паром от скачки, типичный сельский констебль, то бишь, типичный горец, с кожаной повязкой на правой руке; на повязке сильно истёртый символ, знак, или герб и сильно истёртый номер. Этот человек держит в руке свёрнутый листок бумаги и тут же вкладывает его в протянутую руку князя Попоффа. Который быстро просматривает его и чертыхается.
— Вот же Сатана-в-аду-прикованный, на самом-то деле! О, Благой Крест! Но это же сообщение, которое мы велели тебе отослать. Где ответ?
Тот человек утирает пот с щетинистых щёк, подбородка и огромных вислых усов. — Тама ответа нет, Моё Почтение, — говорит он. — Тот клерк — он трясётся, как заяц и теребонит по маленькой пикалке; и, он говорит… говорит, что снурок лопнул.
— Что-что он говорит?
— Что лопнуло?
— Кака-то ликтрическа проволочна струна, по которой, значит, сообщения проходят, там сказали , — продолжает констебль, явно не поклонник чуда магнитного телеграфа. — Порвалась она.
Потребовалась минута, чтобы уразуметь этот курьёзный образ; затем, почти одновременно, четверо прочих вскричали: — Линия оборвалась!
Констебль кивнул косматой головой. Потом провёл тыльной стороной косматого запястья по губам — жест, явно замеченный и понятый Его Почтением. — Ступай-ка на кухню, — распорядился князь Йохан, — и скажи, чтобы тебе выдали большую чарку из бочонка со вторым сортом. — Человек тут же просиял, отвесил глубокий поклон и немедленно удалился. Как видно, там были бочонки и похуже, наверное, гораздо похуже, чем даже второй сорт. — Что ж, вот и славно, как-вас-там, — сказал князь. — Никакая телеграмма не дойдёт на станцию, где железная дорога пересекается с Государственным Дальним Северным Путём.
Снаружи моросил тихий и мягкий весенний дождик. В комнате четыре человека обдумывали новые обстоятельства. — Это возмутительно, — заметил Эстерхази, — что в стране, где полным-полно древесины, телеграфные провода тянут с ветки на ветку и с куста на куст! Неудивительно, что линия оборвалась… опять. Удивительно, что её вообще восстанавливают. Что ж…
Но фон Штрумпф, всё ещё двигаясь по рельсам своего одноколейного ума, печально промолвил: — Не только хаос. Неизбежна гражданская война. Разве что… разве что… это не измена, просто предположение, но — если не наследник Наследника — тогда кто ?
И, действительно — кто.
Минута тишины. Затем: — У королевы Виктории много сыновей, — сказал Штрувельпейтер, словно обсуждая погоду.
На эту тему беседовали нечасто, но, возможно, майор — всё-таки главный секретарь Министерства Иностранных Дел, сумел бы раскусить такой орешек. О Сальвадоре Самуэле, самопровозглашённом «Государе скифов и паннонийцев», сохранилось не так уж много сведений, но знали, что он был женат на Магдалене Стюарт, прозванной «Безумная Мэгги», которая, тем не менее, принадлежала к роду Стюартов (или Стьюартов) и, притом, Британских Стьюартов (или Стюартов): а, вдобавок — к предкам британской королевы, хотя и очень отдалённым. И не единожды не одна голова в Скифии-Паннонии-Трансбалкании подумывала (причём, вовсе не с одним-единственным чувством) о почти бесконечной веренице поднимающихся по Истру кораблей, несущих названия, вроде: Корабль Её Величества « Захватчик », « Трофей », « Повеса », « Хват », « Хапуга » и так далее, и так далее; и, по крайней мере, на одном из них мог бы находиться принц Альфред, принц Артур, принц Леопольд или принц Кто-то-там, со своим зонтом, крикетной битой и короной…
— Австрия и Россия никогда такого не допустят, — объявил фон Штрумпф. — Разве они смогут ? — нас же всех заставят пить чай ! — воскликнул он.
Но у Эстерхази было на уме кое-что ещё, кроме возможного навязанного употребления Оранж-пеко, лапшанг-сусонга или улуна. — Предлагаю вам, двоим придворным вельможам, поразмыслить, не сумеете ли вы придумать что-то получше; тем временем мы с нашим хозяином удалимся, чтобы вам не мешать.
Они вышли в приёмную, открытые двери которой выходили на необъятной ширины лестницу, — Весьма тактично, — заметил князь Йохан. — Весьма тактично. А теперь, когда мы с тобой остались с глазу на глаз , что ты хочешь предложить? А?
— Вы ведь не очень жаждете присягнуть на верность, — спросил Эстерхази, — какому-нибудь, скажем, королю Алджернону или королю Арчибальду?
Князь уставился на промокший пейзаж. — Нет, не очень, — согласился он. — Не стану упоминать о собственных наследственных претензиях, они имеются у каждой семьи — думаю, этот твой король Алгеброн или король Архибард были бы получше какого-нибудь короля Владимира или короля Отто — король-бревно всегда лучше короля-плахи… но… что?…
Эстерхази коротко махнул туда, где на предгорьях, грядах и склонах Красной Горы росла редкая хилая зелень. — Именно это я и хотел предложить, — отозвался он. — Поскольку Его Младшее Высочество, Коронного Наследника, телеграфированными приказами не удастся удержать от въезда в Австрию по Государственному Дальнему Северному Пути, его следует удержать некоторыми иными средствами; вкратце — ему нельзя позволить покинуть страну, пока его обуревает эта неразумная страсть.
— И, значит?… — Йохан взглянул на Эстерхази.
Эстерхази взглянул на Йохана.
— Мне напомнить Вашему Могуществу древнюю притчу о Магомете и горе? — поинтересовался он.
Они находились снаружи. Их никак нельзя было наблюдать из любой части замка, как, впрочем, и стоя перед самим замком. — Некоторые говорят, что эти горы истёртые и ничуть не изрезанные, — сказал князь Попофф.
— Да, некоторые говорят, — пробормотал Эстерхази.
— Но кое-где они достаточно изрезаны, так что нужно знать горные перевалы, если хочешь перевести армию здесь…