Чтение онлайн

И это был тревожнейший симптом.

Защитником Засулич стал Петр Александров, выдающийся судебный оратор, блестяще защищавший народников на «Процессе 193-х».

Наступил день оглашения приговора – утро 31 марта 1878 года.

А.Ф. Кони, как он сам вспоминал, «провел эту ночь почти без сна». Возле здания суда – на Литейном и на Шпалерной – собрались огромные толпы людей, не попавших в зал, масса учащейся молодежи. У входа в суд и у ворот примыкающего к нему дома предварительного заключения – большие наряды полиции и жандармерии.

Судебный зал переполнен. И все это по преимуществу великосветская публика. На местах VIP – за судейскими креслами – сам канцлер, светлейший князь А.М. Горчаков, государственный контролер граф Д.М. Сольский, товарищ генерал-фельдцейхмейстера (то есть начальника артиллерии) граф А.А. Баранцов, председатель департамента экономии Государственного Совета А.А. Абаза, бывший петербургский генерал-губернатор светлейший князь А.А. Суворов, члены Государственного Совета… В первом ряду сидел военный министр граф Д.А. Милютин, генералы и офицеры. На местах для прессы – Федор Михайлович Достоевский и весь цвет русской журналистики.

Адвокат Александров ловко использовал право отвода присяжных. В результате большинство присяжных заседателей составили средние и мелкие чиновники – либеральная часть бюрократии.

Выступая перед ними, П.А. Александров высказал мысли весьма удивительные в судебном заседании. Он сказал:

«Физиономия государственных преступлений нередко весьма изменчива. То, что вчера считалось государственным преступлением, сегодня или завтра становится высокочтимым подвигом гражданской доблести. Государственное преступление нередко… проповедь того, что еще недостаточно созрело и для чего еще не наступило время. Все это, несмотря на тяжкую кару закона, постигающую государственного преступника, не позволяет видеть в нем презренного, отвергнутого члена общества, не позволяет заглушить симпатий ко всему тому высокому, честному, дорогому, разумному, что остается в нем вне сферы его преступного деяния».

Не забыл и о чувствительном.

«…Да, мучителям Боголюбова нужен был стон не физической боли, но стон поруганной человеческой души, удушенного, униженного и раздавленного человека… Российский апофеоз розги торжествовал!»

В заключение Александров сказал:

«Были здесь женщины, смертью мстившие своим соблазнителям. Были женщины, обагрившие руки в крови изменивших им любимых людей или своих более счастливых соперниц. В первый раз является здесь женщина, для которой в преступлении не было личных интересов, личной мести, – женщина, которая со своим преступлением связала борьбу за идею во имя того, кто был ей только собратом по несчастью всей ее молодой жизни».

Овация зала, с трудом прерванная председательствующим.

И, обращаясь к присяжным, адвокат Александров закончил:

«…Да совершится ваше карающее правосудие! …Без упрека, без горькой жалобы, без обиды примет она от вас решение ваше и утешится тем, что, может быть, ее страдания, ее жертва предотвратят возможность повторения случая, вызвавшего ее поступок. Но как бы мрачно ни смотреть на этот поступок, в самих мотивах его нельзя не видеть честного и благородного порыва. Да, она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною…»

И опять овация зала.

От последнего слова, как и просил ее адвокат, Засулич мудро отказалась. Не следовало разрушать впечатление от блестящей речи, обошедшей тогда всю Россию.

Наступил миг чтения приговора. Кони опишет все в своих «Воспоминаниях»:

«С бледными лицами присяжные столпились около угла судейского стола… В зале – мертвая тишина, все затаили дыхание… Старшина присяжных – чиновник Министерства финансов, быстро, скороговоркой читал вопрос:

– Виновна ли Засулич в том, что нанесла рану?.. – И громко, на весь зал. – Нет! Не виновна!

Тому, кто не был свидетелем, нельзя себе представить взрыва звуков, покрывших голос старшины, того движения, которое, как от удара током, пронеслось по всей зале. Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: “Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!” – все слилось в один треск – и стон, и вопль. В партере многие крестились; в верхнем, более демократическом отделении для публики обнимались; даже в местах за судьями (в местах VIP. – Э.Р.) усерднейшим образом хлопали, – вспоминал Кони. – Один особенно усердствовал над самым моим ухом. Я оглянулся. Помощник генерал-фельдцейхмейстера граф А.А. Баранцов, раскрасневшийся седой толстяк, с азартом бил в ладони. Встретив мой взгляд, он остановился, сконфуженно улыбнулся, но, едва я отвернулся, снова принялся хлопать».

Сама Вера Засулич «ждала, что ее повесят после комедии суда». А тут…

– Вы оправданы! – объявил Кони, обращаясь к Засулич. – Пойдите в Дом предварительного заключения и возьмите ваши вещи. Приказ о вашем освобождении будет прислан немедленно. Заседание закрыто!

И Достоевский сказал сидевшему рядом журналисту Г.К. Градовскому: «Наказание этой девушки неуместно, излишне, – следовало бы выразить так: иди, ты свободна, но не делай этого в другой раз. Нет у нас, кажется, такой юридической формулы, а чего доброго, ее теперь возведут в героини».

Так неожиданно сказал автор «Бесов».

В это время огромная толпа на улице «возводила ее в героини». Оглушительное и долго не смолкавшее «ура» встретило Веру Засулич. Крики «Поднимите ее на плечи!». Опять «ура». Крики «Да здравствует Засулич! Слава Засулич!».

В это время в зале суда А.Ф. Кони собрался было уходить, но его задержал А.И. Деспот-Зенович, член Совета Министерства внутренних дел – старик со звездой ордена Александра Невского. – Счастливейший день моей жизни! Счастливейший день! – повторял он, крепко сжимая Кони руку.

Но восторженные поклонники «счастливейшего дня» тут же смогли увидеть его первые результаты. Когда карета с Засулич проезжала по Воскресенскому проспекту, к ней бросились жандармы. И тотчас раздались выстрелы. Это стрелял революционер-народник студент Григорий Сидорацкий. Он решил, что жандармы хотят вновь арестовать Засулич.

Председатель суда Кони уже обедал у знакомых, когда появившийся гость сообщил: «Знаете ли вы, что происходит на улице? Там стреляют. На Воскресенском проспекте лежит убитый».

И эти выстрелы, и убитый были кровавым эпиграфом к дальнейшему.

Так Россия продемонстрировала во всем блеске свое юридическое детство. Любимый и единственно понятный в России суд по Справедливости одержал сокрушительную победу над судом по Закону. Было оформлено законодательно право на этот суд по совести, легализовано право стрелять по убеждениям. С этой минуты великого унижения Закона и пошли часы революции.