Чтение онлайн

нас, и мы клялись ему его богом, что ты не едешь с нами. Какими глупцами мы казались!

— Не беспокойся, — сказала я, когда он передал мне послание от царя. Я очень старалась не слишком сильно вцепиться в свиток.

Ночью мы кружили бесконечной спиралью, галактикой на земле, и наши костры были звездами, а в центре стоял черный шатер моих женщин. Разбойникам удалось свести двух верблюдов, пока те паслись в сумерках, но нам повезло, что поклажу — один был нагружен золотом, — с них сняли.

К тому времени как мы достигли оазиса Дедана, пошел шестой месяц пути, и больше всего мне хотелось напиться прохладной воды среди дня, а вечером съесть горячую похлебку — что угодно, кроме сушеного мяса и тонких финиковых лепешек, забитого песком хлеба и плесневелого сыра — и поспать неделю кряду. После пира в шатре местного вождя и распределения даров, благовоний и ножей между его сыновьями, а украшений — меж его жен, я буквально рухнула в своем шатре, благодарная уже за то, что могу ложиться, не боясь гадюк и шакалов, только скорпионов и вездесущих пауков, при виде которых Шара и девушки то и дело вопили с первого дня похода.

Лишь Пустынных Волков словно ничуть не коснулись долгие трудные месяцы — этих людей, рассказывавших, как вызывали рвоту у верблюдов, чтобы выпить содержимое их желудков, или смешивали соленое верблюжье молоко с испорченной соленой водой, чтобы ее можно было пить. Их женщины мыли волосы верблюжьей мочой, заявляя, что с ней не сравнятся никакие травы — и я могла подтвердить, что по запаху травам действительно с ней не сравниться.

Через день после отъезда из Дедана верблюд лягнул одного из старшин Тамрина, раздробив тому кость. Тамрин проклял верблюда под крики пострадавшего, а затем занялся наложением шин на раздробленную ногу, когда тот потерял сознание. Я велела положить беднягу в паланкин, и он страдал там, то и дело мечась в бреду. Помочь ему мы могли только травами Азма, от которых раненый дико вращал глазами и дрался с воздухом. Мы видели множество ран и змеиных укусов, и большую часть исцеляли бальзамами, алоэ и фимиамом. Но это… мы не могли помочь ему до самого Иерусалима, и никто не знал, доживет ли он до возможной помощи.

Несколько дней спустя захромал верблюд, несущий поклажу с золотом. Мы зарезали его в ту же ночь, и хозяин верблюда рыдал, не скрывая слез. Он знал, что цену верблюда ему возместят, но все равно был безутешен над своей верблюдицей, которую называл Анемоной, и потом много дней нес на шее ее уздечку.

— Я уже видел такое раньше, — сказал Абгаир, качая головой. — Это очень плохо.

Я замолкала на долгие дни. И не могла объяснить этой перемены, когда Шара спрашивала меня о ней шепотом, а Яфуш — взглядами. Что-то случилось со мной во время пути, что-то похожее на срывание покровов. Я превратилась из царицы своей земли в царицу соседнего царства, в экзотическую правительницу далекой страны, где почитают лунного бога с чужим именем. Мы выходили из оазисов Хегры и Табука, а я ощущала, что сбрасываю кожу, как ящерица, меняюсь настолько, что лица знакомых людей узнаю лучше своего собственного.

Когда мы вышли на последний отрезок пути, я начала искать в небе лицо Алмакаха. Но и сама луна казалась мне здесь иной, кузиной привычного диска, которую племена Хизма называли Синн.

В день, когда мы вышли из пустыни к оазису Рамм, горы Сабы казались мне далекими, как прошлая жизнь, как сон.

В тот вечер странная молния рассекла небо белыми венами, и я запоздало отметила, что ночи уже не такие холодные. Когда на землю упали первые капли грозового ливня, я поняла, что настала весна.

В ту ночь я видела чудо. Одна из семей, пришедших к нашему костру, привела с собой маленькую девочку, которую на их языке называли «Рай». Я никогда не слышала подобного имени и восхитилась тем, как оно прекрасно, пожалела, что меня не назвали так же и что я, будучи бесплодной, не смогу подарить его дочери.

Когда Рай затерялась среди людей, один из моих музыкантов взял барабан и начал отбивать ритм. Тогда я и заметила, что маленькая девочка — ей было всего года три или четыре — начала танцевать у огня.

Она совершенно не обращала на нас внимания, а мы затихли, прекратив разговоры, и смотрели, завороженные экстазом, которому не нужна была настойка дурмана, или вино, или те вещи, что помогают нам снова почувствовать себя детьми. Она покачивалась и топала, прыгала в ритме барабана — и инструментов, неслышных нам, поскольку наши уши давно закрыты от божественной реальности, откуда приходят дети, не растеряв с нею связи в таком возрасте.

Я видела столько страха под множеством разных личин: предупреждение, защита, сдерживание себя. Рай была полной противоположностью всему этому. Танцуя с закрытыми глазами, она была соблазнительна в своей невинности и не оглядывалась ни на бога, ни на племя, ни на луну, ни на воздух. Как же я ей завидовала!

Мы остались в оазисе на три ночи. И хотя каждый вечер я искала глазами Рай, с тех пор я никогда больше ее не видела. В последнюю ночь опять разразилась гроза, и я вышла наружу, подставив лицо дождю.

— Моя царица! — позвал меня Ниман, но его голос казался далеким, как сама Саба. Был только песок под моими ногами, и дождь, брызгами разбивавшийся о лицо, и ручейки воды, стекавшие по волосам и заставлявшие тунику липнуть к телу. Дождь, смывавший с меня пыль шести месяцев путешествия.

В ту ночь я не была ни царицей, ни Билкис, ни Македой, ни любовницей, ни Верховной Жрицей Луны, я была чем-то большим и меньшим одновременно.

В Эдом я вошла изменившейся. Я думала только о Рай.

Я была готова встретиться с этим царем.

Я забыла сверкание золота и блеск серебра, яркие цвета драгоценных камней. Во время нашего пути по пескам они стали для меня лишь мусором, бесполезными безделушками, которые нельзя съесть и нельзя использовать ни для укрытия, ни для лечения.

Но их можно было обменять на корабли и порты, чтобы укрепить свой народ.

Мои девушки украсили и заплели мои волосы. Они вытащили расшитые платья. Шара сожгла фимиам до пепла, смешала его с маслом и подвела мои глаза. В прошлую ночь она расписывала хной мои руки и украсила ноги затейливым кружевом до лодыжек.

Моя вооруженная охрана украсила ножны драгоценными камнями, на голом торсе евнуха сияло столько золота, что он посрамил бы и принца. Мои музыканты вновь перевоплотились в небесных духов, как в ночь моего пира.

Видела ли я когда-нибудь более величественное зрелище? Придворные в лучших одеяниях своих племен, девушки в дожде золотых украшений, жрецы в строгих мантиях и серебряных клобуках, рукояти церемониальных ножей сверкают в первых лучах рассвета. На верблюдов надели уздечки с кабошонами, седла украсила бахрома кистей.

Тамрин предупреждал меня, что не стоит надевать рогатую корону, поскольку подобные изображения отвратительны израильтянам, как и любой другой идол. Он не знал, что я уже выбрала корону с полумесяцем, на которой серебряная луна закрывала солнечный диск. Я объяснила, что эта корона показывает историю о том, как богиню племен Шаме затмил Алмаках, который превыше всего. Но только царь поймет, что это загадка, секрет, сокрытый у всех на виду.

Шара возложила на мои плечи тяжелый воротник-полумесяц, который я заказывала специально для этого случая. Он мерцал водопадом кварца, нити которого спадали до самого пояса — луна и льющиеся от нее лучи. Она повязала золотой пояс поверх моего платья, закрепила вуаль и поцеловала меня сквозь нее.