Чтение онлайн

Тут Алпурру осёкся — его взгляд упал на пролившееся вино. Потом он взглянул на Ану-син в объятиях царя и, не сказав больше ни слова, выбежал из шатра.

— Я знаю, о чём он подумал, — проговорила Ану-син, обращаясь к Нину. — И лучше бы тебе, владыка, уйти отсюда, пока Алпурру не сказал солдатам, что ты совершил насилие и пролил мою кровь…

От ярости и сознания того, что предостережение жены Оннеса может оказаться правдой, Нин заскрипел зубами. Но хватку ослабил, и Ану-син наконец вырвалась из его объятий. Они оба — сначала царь, а за ним и Ану-син — вышли из шатра, чтобы показаться солдатам. Ану-син как птица полетела навстречу мужу, длинные волосы подхватил ветер. Нин устремился было за ней, но так быстро бежать не мог; да и не хотел, чтобы солдаты увидели, как их царственный повелитель преследует женщину: точно охотничий пёс настигает газель.

Между тем Оннес уже взошёл на вершину холма, так что все войска могли его видеть, — с мечом и в броне; величественный и статный, в шлеме, на котором вспыхивали багровые молнии от заходящего солнца, он походил скорее на самого царя, чем на командующего армией.

Под громкие приветствия Ану-син, укутавшись наспех наброшенным покрывалом, также поднялась на холм и встала рядом с мужем. Из рядов солдат, с радостью взиравших на эту великолепную пару, поднимался восторженный крик:

— Слава героям Бактр! Слава Оннесу! Слава Ану-син, дочери божественной Иштар!

И всё громче, со всех концов равнины, покрытой полками, раздавался крик:

— Слава! Слава! Слава!..

В то время, когда ликующий туртан со своей женой стоял на холме, окружённый светом вечерней зари, Нин, бледный, несмотря на отблеск пурпура царской мантии, тяжело дышал и сжимал кулаки. Он стоял и глядел на них; его сердце разрывалось от ревности и бессильной ярости: он был властен убить и его, и её, но осознавал, что не в его власти было убить их любовь.

Весь остаток пути царь по-прежнему грезил о жене Оннеса. Он худел, не спал, терял охоту к пище. В бессонные ночи он лежал с открытыми глазами и с завистью думал о туртане, которому была отдана любовь Ану-син: «Если бы не Оннес и не победоносное взятие Бактр, после которого он превратился в настоящего грозного героя, а его жена — в символ женской доблести, я бы давно добился желаемого. Но я глупец! Сам отогрел его на своей груди, своими собственными руками вручил ему жезл туртана и поставил его во главе армии… И кто знает, не позарится ли Оннес теперь, при поддержке военных, на мой престол, подобно Эришуму?..»

Злая ревность делала зависть Нина ещё более жгучей: избавиться от соперника, умертвив его, как прежде Эришума, он всё-таки не мог — любовь солдат к туртану защищала его надёжнее панциря, да и повода для казни пока не было.

Чтобы хоть немного утолить свою зависть, царь решил прибегнуть к чрезвычайному средству. Он велел глашатаям, посланным в Ассирию впереди войска, возвестить народу о победе, дарованной Ашшуром и Нинуртой «царю царей, владыке Ассирии, богоподобному Нину». Судя по тексту табличек, которые гонцы должны были читать на площадях городов и карумах, выходило, что несколько месяцев осаждал Бактры не Оннес, а царь Нин, который, однако, в это же самое время, развлекался со своими приближёнными в ниневийском дворце; что не Оннес терпел голод, жажду, зной, поддерживал боевой дух солдат и спал меньше их, а владыка Нин. Не упоминалось даже имени Оннеса в этих глиняных посланиях, как будто туртана в ассирийской армии вовсе не было. И когда войско вступило в пределы Ассирийского царства, народ восторженно приветствовал победителя Бактрии — Нина.

Но всё же усиленная ревностью зависть, пожиравшая сердце царя, не утолилась.

Тогда он задумал завлечь Оннеса в свои сети иначе: снова предложил уступить ему Ану-син, но в этот раз обещал за услугу отдать туртану в жёны свою дочку Сосану — глупенькую красивую девочку. Однако Оннес, в которого поддержка солдат влила новые силы и укрепила его стойкость, не принял предложение царя. Нин, взбешённый дерзким отказом подданного, пригрозил туртану, что выколет ему глаза, раз он остаётся слеп к приказам своего повелителя.

Угроза царя повергла доблестного Оннеса в большое уныние. Он знал, что в Ниневии сила не на его стороне: во-первых, войско, вернувшееся из похода, распустят, и он лишится поддержки боевых товарищей; во-вторых, полками, сосредоточенными в столице, командовал Шамашхасир, который затаил обиду на того, кто вместо него заполучил место Эришума. Была и третья, главная, причина беспокойства и тяжёлой сердечной грусти Оннеса: едва войско подошло к стенам Ниневии, Ану-син тайно выкрали из обоза по приказу царя.

Стараясь развеять тревогу, которая возросла после того, как царь со своими гвардейцами скрылся за стенами города, Оннес окунулся в дела. Устроил последний смотр солдатам перед тем, как отпустить их по домам; ел и пил с военачальниками, вспоминая недавний поход.

Наступил вечерь, а затем и ночь. Томясь и терзаясь, он провёл её без сна. Он тосковал по Ану-син. По её объятиям, по её лицу, её голосу.

Так прошёл и следующий день. Но когда наступила вторая ночь, Оннес взял меч, вонзил его себе в живот и со стоном, в котором прозвучал зов к Ану-син, повалился на землю.

Его нашёл Алпурру. Старый вояка осторожно извлёк из туртана меч, ладонью зажал смертельную рану и, призвав своих солдат, велел одному из них бежать в дом Оннеса, другому — к его родственникам, третьему — во дворец, к царю.

Оннес был ещё жив, когда к городским воротам прибежала Ану-син, которую царь милостиво отпустил из дворца попрощаться с мужем. На мгновение силы вернулись к туртану — так страстно он хотел ещё раз увидеть свою любимую Ану-син, услышать её голос.

Вся в слезах, с разметавшимися волосами и сорванным с головы покрывалом, Ану-син стояла возле Оннеса на коленях и целовала его лицо, его глаза, его холодеющие губы и завитки усов над ними.

— О возлюбленный муж мой! Мой верный, мой единственный, моя судьба! — задыхаясь от рыданий, шептала она. — Зачем ты решил умереть, оставить меня одну — без твоей любви?! Разве не суждено нам было вместе пойти по жизни — рука об руку — до того последнего дня, когда перед нами обоими распахнулись бы ворота Иркалла? Разве не ты должен был в первый раз посадить наших сыновей в седло, вложить в их руки мечи — вырастить и воспитать их как настоящих воинов и доблестных мужей?

Оннес не мог говорить, и только слёзы, которые блестели в его глазах, выдавали его чувства; в них — этих скупых мужских слезах — был ответ на слова Ану-син.

— Мой досточтимый Оннес, — продолжала она, обнимая его и заботливо вытирая текущую из раны кровь, — ты помнишь, как просил, чтобы я звала тебя только так, оставаясь с тобой наедине? Не бэлом, господином, а именно так: досточтимым Оннесом — как в тот день, когда ты впервые появился в храме Иштар, Дарующей воду… Но мне понравилось называть тебя своим возлюбленным мужем… Помнишь, каким смущённым и неуверенным ты был, когда приехал звать меня замуж? Как под внешней суровостью и предостережением лишить меня своего покровительства, если я откажу тебе, скрывал страх потерять меня?.. Ты помнишь нашу брачную ночь, когда ты впервые поцеловал меня, а я вдруг поняла, что тоже полюбила тебя? Ты был так чуток, так нежен и так страстен, мой муж, ты открыл передо мной новый мир — мир, в котором мужчина и женщина могут искренне, горячо и верно любить друг друга!..

Ану-син до самого последнего мгновения то целовала Оннеса, то ласкала его лицо, то лепетала ему на ухо слова любви, точно они были юными влюблёнными новобрачными. Только сейчас её муж лежал не на свадебном ложе рядом с ней — он покоился на смертном одре, над которым витал незримый Намтар, посланник из подземного царства Эрешкигаль. И когда она поняла, что он уже не дышит, безумным взглядом впилась в его серое, как пепел, лицо, коротко вскрикнула и без чувств упала на его грудь…