Царские врата
Шрифт:
Гимнастерка, пятнистые штаны в кровище. «Ни за что теперь не отстираю. Новое все надо».
–Парень, – сказала Алена тихо, завязывая последний узел, – слышишь, парень… Я тебя отсюда – унесу…
Опять взяла его на руки. «Как мать несу. У меня такой же уже мог быть. Если бы не…» Вышла с мальчиком на руках в тишину, пахнущую горелым, мертвым, страшным. Сладкий запах горелого мяса висел, медленно плыл в воздухе. Бой закончился. Она – струсила. Она сегодня не стреляла. Не убивала. Она спасла ребенка. Вот этого, этого ребенка.
–Я забыла там винтовку… и автомат… Ну и пошли они…
Медленно шла с мальчиком на руках, выходила на обочину дороги.
На обочине валялись мертвые солдаты Руслана. У кого разворочен живот. У кого разбит череп. Кто уткнулся лицом, грудью в землю, будто плакал, рыдал.
Алена не плакала. Шла живыми ступнями по черной, горелой смерти с живым ребенком на руках.
Руслан вырос перед ней, гриб из-под земли. Весь грязный и в крови, как и она. Не выругал ее. Не ударил. Сухо, хрипло кинул:
–Рэбенка – мнэ в машину. Автамат гдэ? Винтовка?
Алена медленно, как во сне, кивнула на разрушенный дом за спиной. Руслан протянул руки.
–Давай мнэ малчика. Я сам ат-нэсу. Вэрнись за аружием. Ты! Слышишь!
Она переложила мальчика на руки Руслана.
–Осторожней. Не сделай ему больно. Он спит.
Повернулась. Пошла обратно в дом.
И стояла мертвая, горелая, сладкая тишина.
Тучи ползали, ходили по небу туда-сюда, мотались неприкаянные. Снега не было. Ветер грубо разрывал серую небесную мешковину, растаскивал в стороны, швырял лохмотья: так жестокий хозяин швыряет в воду беспомощных щенков.
В этот день Руслан вразвалку подошел к ней и тихо сказал ей: «Алена, нам с тобой надо убрать сегодня одного человека». «Нам с табой», – так и сказал, доверительно, издевательски. «Одного?» – спросила Алена настороженно. «С семьей», – хищно улыбнулся Руслан. И добавил тихо, жестко: «Са всэй сэмьей».
И она вздрогнула. Семью расстрелять. Семья – это что, кто? Человек, значит, это мужик. У него есть жена. Ну, мать есть. Теща есть. Она нарочно не договаривала себе: и дети. Дети тоже, Алена. У него есть дети. Она вскинула голову и посмотрела Руслану глаза в глаза.
«С детьми?» – прямо, односложно кинула она Руслану – изо рта в рот, из зубов в зубы. И он оскалил свои белые, волчьи, крупные зубы.
«Вахх, а как жэ. Канэчно, с дэтьми. Его ублюдки мнэ нэ нужны».
«Он русский?» – спросила Алена. Один ее кулак был крепко сжат. Другой рукой она шарила в кармане гимнастерки, искала сигареты.
«Он? Нохчи». Руслан, нагло улыбаясь, наблюдал, как Алена закуривает.
«Значит, своего грохаешь?» Она чуть не добавила: моими руками.
«Я дэлаю то, што нада дэлать. И у нас бывают прэдатели. Сволачи».
Она сама не знала, как у нее это вырвалось: «Не заплатил тебе, не поделился».
Руслан вскинул голову.
«Ты! Жэнщына! Ты служишь мнэ. Я нэ абязан ат-читываться пэрэд табой. Тут ты выпалняишь маи приказы, а нэ я тваи».
Алена осеклась. Понимаю, молча сказали ему ее глаза.
А он сказал: «Этай сволачи ваши тоже заплатили. И эта сволачь пэрэмэтнулась. Как са-бака, каторой бросили вкусную кость. Он прэдал наш народ. Прэдателя убивают, как са-баку».
«Но не детей, Руслан. Не детей». Она затягивалась быстро, жадно, будто опаздывала куда-то, и надо было скорее искурить эту мокрую, чадящую, все время гаснущую сигарету.
«Щенков сволачи тоже расстрэливают в упор. Или топят. Паняла?!»
Он прожег ее глазами, хотя его рот все еще нагло, насмешливо скалился ей навстречу. И золотой коготь серьги в ухе царапал ему щеку.
«Дети ни в чем не виноваты, Руслан».
Она старалась ему что-то доказать. Натолкнуть на важную мысль. И понимала: бесполезно. Перед ней был человек другой породы. И другого народа. И другой войны.
ДРУГОЙ ВОЙНЫ. ДА, ТАК.
Она догадалась внезапно: та война, которую вел здесь Руслан, это была не ее война.
И не война русского народа. А какая?! Какая?!
Она растерялась. Она не понимала, какая это война, чья она, против кого, зачем, кем оплачена, чем оплачена. И надолго ли она.
Вдруг показалось: эта война – на всю жизнь.
Страшно, холодно. Чтобы не показать Руслану озноба, она закусила зубами загасший окурок, уставилась Руслану в глаза. Его черные, пустые зрачки. Не зрачки, а дула. Расстреливают ее, в упор расстреливают.
«Ты пытаишься разжалабить мэня? Ты жэ знаишь, Алена, мэня. Ничего нэ выйдет у тибя». Он повернулся. «Иди за мной. Ани скора паедут па этай дароге. Их нэмнога в машине. Он, жэна и двое детей. И ша-фер. Ани думают, этат пэрэвал чист. Им так сказали. Иди, бэри винтовку. Врэмя. Скора. Ты далжна харашо пригатовицца».
Она сделала последнюю попытку.
«Стой!»
Он остановился. Стоял к ней спиной. Слушал. Лютый холод исходил от узкой, сутулой спины.
«Почему ты выбрал меня, Руслан? Если их так мало, если это не колонна, а одна машина, почему бы просто не забросать ее гранатами? Не расстрелять твоим молодцам? С близкого расстояния? Зачем я-то тебе, с моей «моськой»?»
Руки тряслись. Хотела закурить еще. Сырая пачка пуста. Она зло бросила ее в россыпь желтых и круглых, как черепа, камней.
Руслан медленно, будто нехотя, обернулся к ней. Окинул презрительным взглядом. Так смотрят на скотов, на пауков, на мокриц. На низшие существа.
И опять черный смех сверкнул в его сузившихся глазах.
«Штобы панять: сможишь ты или нэ сможишь, мая дэ-вачка».
Она устроилась со своей верной «моськой» за камнями. Дикие камни образовывали здесь подобие крепостной стены. А может, подумала она, в древности тут и правда была крепость, и эту стену сложили люди. А потом ветра и дожди усердно трудились над ней, чтобы вернуть людское сооружение природе и богу.
Бог, какой бог. Зачем она думает о боге. Она же сейчас будет расстреливать людей.
Жизнь дает бог, говорила ей бабушка Наташа. Жизнь берет Аллах, говорила ей бабка Апа. Обе ее бабки говорили ей о том, что человеческая жизнь не принадлежит самому человеку. И смерть человека тоже человеку не принадлежит. Бабки думали: богу. А Алена думала: какому богу? Где Он сидит? На тучах? На облаках? Что Он обо всех нас думает, если Ему за каждым из нас с небес нужно следить? И рассчитать: вот сегодня я убью этого и этого, и еще этого, а завтра – рожу вот этого, эту и еще этих?