Царские врата
Шрифт:
Не-е-е-ет, не выстрелил бы! Где и когда он обучил бы другого настолько же крутого снайпера?! Где и когда?!
Я извивалась под чужими телами. Одно пахнущее гвоздичным потом поджарое тело даже удивило меня настоящей горячностью. Неужели похоть так похожа на любовь, изумилась я. Или это я уже ничего не различаю? Отупела, отвердела? Ты, железная баба. Железная, как танк. Как твоя черная «моська» с оптическим прицелом.
«Какая нежная, горячая у тебя…» – по-русски прорычал мне в ухо гортанный голос.
Я дергалась под мужчиной. Он наваливался на меня. Я глядела на эту возню будто сверху, со стороны: два потных голых тела бьются, стонут.
Боевики Руслана уснули в маленьком домике на окраине маленького аула. Я подошла к окну сакли. Потолок был низкий, можно достать рукой. На столе тускло горела керосиновая лампа. За окном лились горькие чернила ночи.
–Ну што, са мной будишь? Са-скучилась? – выдавил Руслан, рот его покривился довольно и хищно: ну-ну, давай-давай, попробуй мне отказать. Я не смотрела на него. Смотрела сквозь него. Он понял: бесполезно меня уламывать.
Что-то в один миг сломалось в его власти надо мной. Он понял это.
–Я буду спать в сарае.
–Там хо-ладна. И крысы, ха-ха.
–Там тепло, печка есть, я натоплю, дрова тоже есть.
–Ты сыта? Ха-ро-шее мясо на ужин была? Панравилось?
Он жарил мясо на ужин сам, на всю ораву боевиков. Корову где-то закололи.
–Сыта. Спасибо.
–Спа-си-ба – эта спа-си, бох, да?
Мне можно было промолчать. Но я не смогла.
–Да, это – спаси бог, Руслан. Спаси тебя бог.
Я сказала это без всякой иронии. Просто так сказала. Бездумно.
Он взъярился мгновенно и страшно. Поднялся на дыбы.
–Спаси?! Ат чего?! Я чудовище, да?! Я разбойник, да?! Я тваих бэдных русских малчикав – живьем сжег, да-а-а-а?! И тибя… на ужин – у-гас-тил?!
Я смотрела в его перекошенное лицо, в рот, брызгавший слюной, где блестели зубы и между ними трясся, подпрыгивал кончик языка. Сжала кулак. Если бы я была мужиком, сильнее него, я бы сейчас, вот сейчас кулаком дала бы ему в зубы. В эту красную пасть с дрожащим языком.
–Прекрати.
Он двинул меня растопыренной пятерней в грудь. Потом мазнул ладонью мне по груди, схватил меня за грудь пальцами, ногтями.
–Иди сюда! Ка мне!
Я отшатнулась.
–Нет. Я устала. Честно. Хочу отдохнуть.
Пошла к двери. Толкнула ее. В дверной проем видела перед собой крышу сарая, заметенную снегом. Потом обернулась через плечо, по слогам, внятно, как глухому продиктовала:
–Я. Хочу. Спать. Одна.
Пошла опять. Его взгляд вонзался мне между лопаток.
Если бы он мог, он выдернул бы пистолет из кобуры и всадил бы мне в спину всю обойму. Но он не мог.
Я вошла в сарай, и сильно заболели зубы. Послышалось шуршание. Мыши… крысы…
Сидела на корточках и держалась обеими руками за щеки – так сильно болели, ныли зубы.
–Ты просто промерзла до костей, Алена, – сказала я себе вслух, будто кому-то другому. – Тебе надо согреться. Согрейся! Сейчас же!
И ответила себе самой:
–Сейчас… Сейчас…
Встала с корточек. Разогнула напряженную спину. Когда я стреляла долго, мышцы спины и шеи сводило противной судорогой. Протянула руку за дровами. Дровяные спилы медово, желто-восково блестели. Я открыла печную дверцу, сложила тонкие дровишки крест-накрест, подложила под дрова кусочки коры, смяла и засунула старую газету. Пошарила в карманах. Зажигалки нет, потеряла. А, вот спички есть.
Стала совать в горнило горящие спички. Одну. Другую. Пламя занялось. Снова присела на корточки, протянула замерзшие руки к огню, стала греть руки, и мне стало даже о чем-то смутно, призрачно мечтаться. За спиной зашуршало. Я обернулась. На полу сарая, весь вымазанный в земле и саже, ничком лежал парень, что курил со мной в окопе.
–Эй… ты откуда… как ты…
–Я подлез под дверь, сама видишь, – он задыхался.
–Ты хочешь выебать меня, – сказала я грубо. – Если полезешь, я тебя застрелю.
Положила руку на кобуру.
–Не застрелишь.
Он лежал на животе, на полу сараюшки, и улыбался.
–Шуруй обратно.
Он приподнялся на руках. Встал на колени.
Он стоял передо мной на коленях в грязном сарае, где вчера ночевали козы и куры, и из его молодого узкоглазого лица на меня тек, лился странный свет.
–Я влюбился в тебя, – сказал парень. – Хочешь, я уйду. Плевать. Не буду унижаться.
Я поглядела ему в глаза. Свет все лился. Такого света я ни у кого в глазах не видела. Никогда. Свет ударил в сердце. Сделал в нем дырку.
–Останься, хрен с тобой, – сказала я.
И он подполз на коленях ко мне – рывок, еще рывок, еще, вот он рядом, – склонился, взял мои руки перепачканными в земле руками и поцеловал их горячими губами. От него пахло землей. Пахло потом. Пахло жизнью.
Ренат шепчет, и я угадываю по беззвучным губам:
–Ты такая… теплая…
ФРЕСКА ЧЕТВЕРТАЯ. РЫБА
(изображение играющей серебряной рыбы на Вратах)
Я сидела у костра. Грела руки. Подошел Руслан.
Из-под его ноги с легким стуком откатился камень.
–Алена, – сказал он тихо, голосом, непохожим на обычный его, хриплый, жестокий и насмешливый голос. – Па-сижу с табой? У агня…
Я пожала плечами, не оборачиваясь.
–Посиди.
Он сел у догорающего костра, подогнув под себя ноги, – так мужчины его народа всегда сидели около огня, и рука его свободно лежала, кинутая на колено, и, я поняла это, он просто так, может быть, молча, хотел сегодня посидеть со мной у костра.
Будто бы я жена, а он муж.
Но ведь так не будет. Не будет никогда.
–Тибе нэ холодна?
Я удивилась заботе.
–Нет, нормально. – Его сливовый глаз над смуглой скулой, над синей щетиной, неотрывно глядел в огонь и был весь, до дна, как гладкий самоцветный кабошон, просвечен живым огнем. «Живой, человеческий Руслан… странно». – А тебе?
–Я привык к холаду. И к жаре привык. И ка всиму – привык. Я мужчина. И сал-дат.
–Я тоже солдат.
Он тихо засмеялся.