Чтение онлайн

— Да, Григорий Ефимович, чуть не забыл, — Белецкий поставил стопку на поднос, отщипнул от скибки чёрного хлеба кусочек, с удовольствием понюхал его, — сегодня в вашей квартире будут находиться два моих человека.

— Это ещё зачем?

— Ваше дело — радоваться жизни, праздновать именины, наше дело — охранять вас.

— Ну а легавые мне в квартире зачем? — Распутин недобро сощурился.

— Есть у меня кое-какие сведения... Думаю, что вам угрожает опасность.

— И с чем это связано?

— И с чем, и с кем. С Христианией, с человеком, знающим вас, и-и... с моим шефом.

— С Хвостовым? — Распутин помрачнел. — Значит, всё-таки переметнулся? Продал меня? Отблагодарил за то, что я его министром сделал?

— Выходит, не того человека сделали министром, Григорий Ефимович.

— Вот гад!

— В общем, пока ничего не могу вам сказать, но поберечься надо. Думаю, что скоро у меня на руках будут кое-какие бумаги и я смогу продемонстрировать вам свою личную преданность.

Распутин выругался, потом пытливо глянул на Белецкого.

— Ладно, — сказал он, — в тебя верю. Давай сюда своих филёров, пусть посидят в прихожей, постерегут... Действительно, мало ли что... Только чтоб, — «старец» выразительно щёлкнул себя по горлу, — этим делом особо не увлекались. Ни-ни чтоб...

— Будет ни-ни, — пообещал Белецкий и уехал.

Белецкий был доволен: с одной стороны, со «старцем» всё будет в порядке, а раз с ним всё будет в порядке, то то же самое будет и с самим Белецким, а с другой стороны, филёры подробно доложат ему, о чём говорили на завтраке, на обеде и вообще, что происходило на квартире Распутина.

Завтрак начался в двенадцать часов дня. Хозяин «Виллы Роде» накрыл Распутину стол за свой счёт. Вырубова приехала, одетая во всё тёмное, с бледным лицом и большими скорбными глазами. Гремя костылями, подковыляла к «старцу» и поцеловала ему руку.

Распутин усадил её за стол. Сказал:

— Только тебя и ждём, Аннушка!

Следом за Вырубовой в дом внесли именинный пирог.

Утренних гостей было не много, из всех в этот раз выделялся некто Мудролюбов — человек, умеющий хорошо и толково говорить. Другими достоинствами он не обладал, и в распутинской хронике упоминаний о нём больше нет. Мудролюбов и произнёс на завтраке длинную восторженную речь о том, что Распутин — это большой человек, представитель российского народа и теперь благодаря ему царь с царицей хорошо знают, чем живёт простой человек. В руке Мудролюбова подрагивала стопка с холодной водкой, в другой была зажата вилка с куском осетрины.

Вырубова холодно, чуть прищурившись, смотрела на оратора — он ей не нравился. Ни внешностью своей, ни патетической, лишённой живых слов речью, ни тем, что держал вилку с куском рыбы — это была вообще вещь совершенно недопустимая. Словно бы солдат, приехавший с фронта, забывший там, что такое жизнь и как надо себя вести в обществе, был этот Мудролюбов, а не столичный оратор. Мудролюбов произнёс тост, все выпили, Вырубова едва пригубила.

— Что так, Аннушка? — ласково обратился к ней Распутин. Смазанные свежим репейным маслом волосы его влажно блестели.

— Не могу, — тихо ответила Вырубова, — неважно себя чувствую.

— Может, тебя малость подлечить? Как и в прошлые разы?

— Может, — Вырубова согласно наклонила голову: она помнила целебные наговоры «старца», то, как он вытащил её с того света год назад. Если бы не Распутин, она давно бы сгнила на кладбище в фамильном склепе. Повторила прежним тихим голосом: — Может...

Из всех гостей, присутствовавших на завтраке у Распутина, Вырубова интересовала Белецкого больше всего, именно её голос старались уловить в то утро два филёра, скромно расположившихся в прихожей, Терентьев и Секридов: ведь через Вырубову Белецкий мог получить прямой выход к.царице, а через царицу — к самому Николаю. Но Вырубова говорила мало, пробыла у Распутина недолго и откланялась с прежним скорбным видом.

Едва она уехала, как за столом загомонили — словно бы плотину прорвало, — собравшиеся, чувствовавшие себя стесненно, оживились, послышались громкие голоса Распутина и Мудролюбова — человека, который никогда к Распутину не был близок, но тем не менее на званый завтрак явился (явился — не запылился), звяканье стекла, смех, умилённые слова о том, что Россию, погрязшую в грехах, может спасти только «святой человек» Григорий Ефимов Распутин, по «пачпорту» Новых, и больше никто.

Распутин пил за завтраком много, но не пьянел. Долго не пьянел. Пил Распутин и после завтрака, когда к нему потоком пошли посетители, все с подарками. Чего в распутинскую квартиру только не несли! Филёры отметили, что среди подарков были «серебряные и золотые вещи, ковры, целые гарнитуры мебели, картины, деньги», — была собрана настоящая гора подарков.

С каждым, кто приходил в дом и приносил подарок, Распутин старался выпить и в конце концов, как он ни держался, здорово набрался. Так набрался, что его перестали держать ноги.

Распутина пришлось унести в спальню — это сделали два филёра, Терентьев и Секридов, — там положили «старца» на кровать. Распутин застонал сладко, пьяно и, как был в одежде, в сапогах, собранных модной гармошкой, пахнущих дёгтем, вытащил из-под одеяла чистую, накрахмаленную Дуняшкой простыню, накрылся ею с головой и уснул.

Спал он недолго, минут через пятнадцать поднялся, протёр кулаком глаза, поплевав на пальцы, расправил брови и снова вышел к людям. Был он трезв как стёклышко.

В прихожей, на большом серебряном подносе, тоже принесённом в подарок, лежал ворох телеграмм, красочных поздравительных открыток, карточек. Распутин, зевнув и похлопав себя по рту ладонью, взял несколько, вяло шевеля губами, прочитал пару фамилий людей, подписавших телеграммы, бросил назад, в ворох, потом взял в руки открытку — небольшую, с серебряным обрезом, невесть чем его привлёкшую, покрутил её перед носом, понюхал, затем прочитал фамилию под казённым, отпечатанным в типографии текстом. Оживился. Подозвал к себе старшего филёра Секридова, показал ему открытку:

— А эта мадам давно ушла?

— Какая?

— На, понюхай! — Распутин ткнул ему под нос открытку.

— Не могу припомнить. — Секридов огорчённо приподнял плечи: если бы он знал, то вообще задержал бы мадам... Но поди сейчас вспомни, какая из женщин принесла эту открытку, какой подарок сунула в гору золота и серебра и вообще как она выглядела. — Не могу припомнить... Их тут столько было!

— Даю ещё раз понюхать! Вот так она пахла, вот так, — Распутин сунул открытку под нос филёру, тот принюхался получше, закрыл глаза, что-то соображая, пропуская через себя нежный дух, чихнул:

— Вспомнил, Григорий Ефимович! Минут двадцать, как отбыла. Вы тогда почивали.

— Дур-рак, а чего не задержал?

— Да знать бы... Я бы задержал.

— Ух, какая женщина! — не удержавшись, восхищённо пробормотал Распутин, сунул открытку в карман.

Это было поздравление от Ольги Николаевны Батищевой. Народу в прихожей было мало, в помещении витал запах хорошего табака, французского одеколона и брюссельской воды, кожи, пудры. Распутин восхищённо покрутил головой и спросил у филёров: