Чтение онлайн

— Чавелла! — снова резко вскричал Иона, и цыгане завели песню — звонкую, способную поднять мёртвого из могилы.

Ольга Николаевна почувствовала себя на этом веселье чужой — собственно, быть своей она тут никак не могла. Тот Распутин, которого они с Георгием встретили в отделе старых вин, — это был один Распутин, нынешний Распутин, которого она видела сейчас, — другой. Ольга Николаевна обхватила себя руками, словно ей сделалось зябко, начала тихо, боясь, что её заметит Распутин, продвигаться к двери.

А Распутин, вскидывая над головой руки, самозабвенно, не видя ничего вокруг, плясал, гикал, присаживаясь в пляске, вскакивал, топал одной ногой, подлаживаясь под гитарное бреньканье, и кричал вслед за цыганом Ионой:

— Чавелла!

Ольга Николаевна уже находилась у вешалки и снимала с крюка свою шубу, когда к ней подскочил филёр Секридов, вопросительно сощурил свои крохотные глаза — их и без того едва было видно, а сейчас, когда он стиснул их в два маленьких неприметных сжима, стало не видно совсем, словно бы это был человек без глаз, спросил без выражения в голосе:

— Это что же, вы решили нас покинуть?

— Пора.

— Хозяин здорово обидится. — Щёлки глаз у Секридова дрогнули, перемещаясь на плотный цыганский круг, где ужом вертелся раскрасневшийся, с растрёпанной бородой Распутин.

— Не должен. Побыла — и хватит! Передайте ему наилучшие мои пожелания.

— Может, задержитесь ещё немного? Не то ведь Распутин меня снова погонит за вами.

— Дома меня не будет, я направляюсь к матери, а её адреса он не знает.

— А если я вас задержу?

— Как? Силой? — удивилась Ольга Николаевна и, когда Секридов сделал к ней два решительных шага, коротко и неприметно выкинула перед собой одну руку, потом другую, и Секридов охнул, согнулся, зашипел от боли, стараясь захватить побелевшими губами немного воздуха.

— Разве так можно, дамочка? — обескураженно прошептал он.

— Не надо меня задерживать, и всё будет в порядке.

— Я вас понял, — Секридов наконец справился с болью, наладил в себе дыхание, покладисто раскупорил щёлки глаз: всё, он уже вошёл в положение Ольги Николаевны, да и испачкаться грязью в распутинской квартире ничего не стоит, людская молва потом будет преследовать долго. — Сейчас я вам открою дверь.

— Вот и хорошо, — произнесла Ольга Николаевна.

Старший филёр тихо выпустил её из дома, а через десять минут Распутин, устав от пляски, тяжело дыша, плюхнулся на лавку в прихожей, откинулся назад и пробежал глазами по собравшимся. Пальцем поманил к себе Секридова.

— Слушай, филёр, а где женщина, которую ты привёз с собой?

— Отбыла, Григорий Ефимович, — филёр смиренно опустил голову на грудь.

— Пошто не задержал?

— Нельзя было, Григорий Ефимович. Очень уж сурьёзная дамочка. Держать её силой — конфуз мог бы получиться на всю российскую столицу. А это, как я полагаю, нам ни к чему. Да и мать у неё не в порядке. Хворает. К матери поехала.

— Ох, кочевряжится, ох, кочевряжится, — недовольно покрутил головой Распутин.

— Женщина! — многозначительно произнёс Секридов. — У красивых женщин всегда так было заведено. Это от рождения.

— Жаль, я не предупредил тебя, филёр, что бабу эту нельзя отпускать.

— Я бы её, конечно, попытался задержать, Григорий Ефимович, будь ваш приказ, но вряд ли бы она осталась. Да и на цыган вы запали. А это обидно — всё внимание только цыганам.

— Как хочу, так и веселюсь, филёр.

— Оно верно, только женщинам обидно, когда им мало уделяют внимания.

— Ладно, пока она не расстелется передо мной, как на бумаге, я для спасения её мужа пальцем о палец не ударю. Пусть погибает мужик.

Гости прибывали — в основном женщины.

— Чавелла! — орал на всю квартиру Распутин. Это было единственное цыганское слово, которое он знал. Распутин выкрикнул его в тот вечер не менее двухсот раз. Впрочем, кто считал? — Чавелла!

— Весело живут, — сказал Секридов своему напарнику, молчаливому Терентьеву.

— Я бы так не хотел. Рано ли, поздно ли, охраняй мы этого мужика, не охраняй — ему всё равно снесут голову.

— Я тоже так считаю. Главное — чтобы это произошло не в наше дежурство.

Часам к восьми вечера цыгане устали, попросились немного отдохнуть — именинник милостиво разрешил, выделил им для отдыха свой кабинет, выкрикнул:

— Дуняшка, кинь на пол несколько одеял — пусть поспят табором.

В квартире остались только женщины, человек двенадцать, в основном великосветские дамы в бриллиантах, в декольтированных платьях, громкоголосые, требующие у Распутина, чтобы он предсказал им судьбу.

— Вот проснутся цыгане — и предскажут, — пообещал Распутин.

— Тогда открой нам тайну, святой отец, — продолжали приставать к Распутину женщины, — победит Россия германцев или нет?

— Не победит, германец сильнее нас, — отвечал Распутин.

— Очень печально, — смеялись дамы, весело блестя свежими лицами, — хочется, чтобы победили мы.

— Мне тоже всех вас хочется, всех сразу, да не получается, — бурчал недовольно Распутин.

Дамы делали вид, что не понимают, о чём он говорит, по-девчоночьи хихикали.

— А я всех сразу не могу, только по очереди, — продолжал бурчать Распутин. Рывком распахнул дверь своей спальни, — По одной заходи! — скомандовал он, пошатнулся пьяно. — Первая ты, с толстыми ляжками, — он ткнул пальцем в баронессу, представительницу известной фамилии, чей муж служил в министерстве по части финансов и давно не получал повышения, отчего жена ощущала себя ущемлённой куда больше, чем муж.

— Я? — Баронесса побледнела.

— Да. Ты! — Распутин, держась за ручку двери, качнулся, пополз в сторону. — Ты!

Баронесса сделала неловкий шаг вперёд. Распутин изогнулся, ухватил её под локоть и втянул в спальню. С грохотом закрыл дверь. Потом чуть приоткрыл и прокричал в щель дамам: — Сегодня я всех вас очищу от грехов!

Происходило то, что впоследствии Роберт Масси назвал «особым актом». «Заниматься сексом с этим немытым крестьянином, у которого была неряшливая борода и грязные руки, было чем-то абсолютно новым, ранее неведомым и необычайно волнующим. Петербургские дамы собирались в его квартире и ждали очереди приглашения в его постель».