Чтение онлайн

— Ты уходить собралась? — спросил ее император.

— Да, мне пора, дольше ждать нельзя!.. Не так уже много осталось мне жить на свете, а дела еще много. И путь меня ждет, далекий, трудный путь!..

Цыганка вздохнула.

— Ты уходить собралась? — удивленно повторил император.

— Нет, где уж нам, грешным, уходить! Поеду я по слабости и по ничтожеству своему. Пешком идти был бы подвиг, а нам, грешным, разве подвиги под силу? Подвиги для тех, кто выше стоит, кого Господь праведный над нами поставил. Мы удивляться им можем, преклоняться перед ними, а подражать им даже и мысленно не смеем. Не дано это нам!

— А далек твой путь?

Цыганка подняла голову.

— Да, далек… и далек, и труден. Но зато и награда ждет меня великая. Перед тем как умереть, я вновь увижу великого подвижника, светильник мира, что светит во тьме, и которого по священному слову евангельскому тьма коснуться не может.

Николай Павлович пристально взглянул на сивиллу.

— Ты опять туда, в далекие снега? — произнес он сдержанным голосом, словно ему трудно было произнести страшное слово «Сибирь».

— Да, государь, в далекие и глубокие снега, в укромную келью, в которой спасается светоч мира, где за тебя возносятся святые молитвы к Богу. Впрочем, не за тебя одного, а за весь мир молится этот подвижник в своем великом, святом уединении. За весь грешный мир он возносит свои молитвы к Богу. Но за тебя, государь, он молится усерднее, нежели за всех остальных, и с твоей души усерднее, чем с прочих, тяжелый гнет снять желает. В этом его великая задача, за это возносится его молитва к престолу Божию!

Николай Павлович слушал старуху молча, а затем спросил ее:

— Ты мне больше ничего не скажешь на прощание?

— Нет! Многое еще хотела бы я сказать тебе, да не могу. В твои дела царские я не могу и не смею входить, а только смиренно прошу я тебя: не прекращай связи твоего «маленького скромного цветочка» с этим, тоже маленьким и скромным, домиком. Участь маленького цветочка в этой связи, спасение скромной доли в этом единении.

— Но раз тебя не будет?

Старуха спокойно ответила вопросом:

— При чем тут я, государь? И без меня дом будет стоять по-старому, и без меня в нем могут быть те же мир и покой.

— Хорошо, я постараюсь исполнить твой совет. Но только постараюсь: ведь не все в этой сфере зависит от меня, — пояснил император.

— Ты заблуждаешься, государь. Все от тебя зависит, и от одного только тебя. Широкой воли ты сам не должен никому давать. Несчастье лежит в этой широкой воле, глубокое, непоправимое несчастье. Ну, это твое дело, твоя царская забота, и не нам, маленьким людям, тебе, большому человеку, указывать. Подчиняться мы должны, а не указывать, чужими советами и словами руководиться, а не свои слова и советы вперед выдвигать.

Император молча кивнул головой.

— Еще одна маленькая просьба, один маленький, почтительный совет, и не совет даже, а, скорее, «завет», — продолжала старуха гадалка. — Когда в миру две сиротливые доли останутся, такие сиротливые, что и пригреть их некому будет, не оставь их своей царской жалостью и своим царским милосердием. Велико твое слово, государь, велика твоя власть!

Государь сдвинул брови.

— О ком ты говоришь? Я решительно не понимаю! Объяснись толковее!

Старуха гадалка низко поклонилась ему и как-то туманно ответила:

— Нельзя яснее, государь, не положено мне этого. Я только то говорю, что мне разрешено и положено!.. Изволишь сам знать старую русскую поговорку, что «через силу и конь не ступает». Что я могла сказать тебе, то и сказала, что могла разъяснить, то и разъяснила. Остальное ты сам поймешь, и судьба сама тебе все разъяснит. А теперь прощай пока! Спасибо тебе великое за твою неустанную царскую милость, за твое милосердие, спасибо!..

— И никогда больше мы с тобою не встретимся и не увидимся?

— Нет, государь, никогда! Великого темного собора я, грешница, не увижу, великого звона колокольного не услышу, а ты до него только и доживешь, и как прозвучит над твоей столицей новый торжественный звон, так и ты грешный мир оставишь!.. Так написано, так будет.

Последние слова старая цыганка произнесла торжественным голосом и, встав, поклонилась государю в ноги. Он милостиво наклонился к ней, хотел удержать ее от земного поклона, но она, отстранив его рукой, преклонилась перед ним и затем отодвинулась, чтобы таким образом освободить ему дорогу к двери.

Государь вышел не оборачиваясь. Он был слишком взволнован, слишком потрясен и даже задержался несколько на своем пути, так как не хотел, чтобы кто-нибудь мог видеть его волнение.

Император уже был на пороге, как вдруг услыхал за собою шаги старой цыганки. Она спешно шла за ним, как бы стараясь догнать его.

— Ты спросил меня, не скажу ли я тебе еще чего-нибудь? — сказала она, протягивая государю маленькую, вчетверо сложенную записку. — Сказать тебе я ничего больше не могу, но прочти эту записку, когда захочешь — теперь ли, позднее, когда начнет уже исполняться то, что в ней написано. И тогда ты вспомнишь о старой цыганке!

Сунув записку в руку государя, старая сивилла вновь низко поклонилась ему и отступила в глубину комнаты.

Государь сжал в руке записку и, вернувшись во дворец, прочел в ней:

«Жарким летом увянет бедный цветочек. Холодной зимою закатится крупное светило. Ранней весною кровь Освободителя прольется».

Эту загадочную записку государь спрятал в стоящий в его кабинете письменный стол, ключ от которого всегда находился при нем, а на другой день Галахов при своем утреннем докладе доложил императору, что накануне, поздним вечером, выбыла из Петербурга старая цыганка, проживавшая в Коломне и составившая себе большую клиентуру благодаря своему удачному гаданию.

Свадьба наследника цесаревича была отпразднована пышно и торжественно. В спектаклях, поставленных по этому случаю, участвовали лучшие силы всех наличных трупп Императорских театров, и в том числе Асенкова, успевшая в это сравнительно короткое время сделаться кумиром публики. Наконец торжества закончились. Все отдались отдыху, и о нем же кротко попросила и Варенька. Она тоже была серьезно утомлена, тем более что на этот раз ее утомление сопровождалось некоторыми особыми недомоганиями.

Варенька совершенно утратила аппетит, ее постоянно тошнило, она чувствовала неприятную тяжесть, какой не ощущала еще никогда.

Государь встревожился, но приглашенный лейб-медик успокоил его, объявив, что недуг молоденькой артистки принадлежит к числу самых заурядных и часто встречающихся и что она беременна. В первую минуту это известие расстроило и обеспокоило государя. Асенкова была очень слабосильна, так что на удачный исход родов надеяться было трудно. К больной была приглашена личная акушерка императрицы, госпожа Армфельд, и она подтвердила и определение врача, и опасения императора.