Чтение онлайн

– Ты разве не слышала о моём тяжёлом ранении и невзгодах, вынудивших идти на всякие уловки, лишь бы не оказаться разоблачённой?
– я положил Велимир у изголовья и сел напротив Адигоры.
– Ты-то цела?

Адигора чуть улыбнулась и положила ладонь мне на колено.

– Всего пара царапин, Васха. Но мы можем обсудить это завтра.

Она убрала руку и легла в кровать, укутавшись в одеяло, отвернулась к стене.

Пусть и крохотная толика внимания, и лёгкое дружеское касание Адигоры, но этого оказалось достаточно, чтобы отогнать последние следы вины перед несчастным лекарем и заснуть сном невинного младенца. Может не я сам, но это измученное тело заслуживало отдыха после всех выпавших на его долю испытаний.

Глава 14. Шёлк и бархат

Мне были известны разные эмоциональные состояние Адигоры, включая оттенки ей бесстрастности, смешивающейся порой и с другими чувствами. Но скучающей я видел её впервые, может потому что стражница привыкла быть всегда начеку и никогда не расслабляться.

Сейчас же она сидела напротив меня в армейской столовой и ковыряла железной ложкой в овсяной каше, щедро удобренной маслом. Не самое вкусное блюдо, но необходимое, чтобы как-то продержаться до более сносного обеда, в который входили мясные котлеты.

Окна столовой выходили на площадь армейского района. Посередине неё располагался деревянный столб, глубоко вбитый в землю. Раньше я гадал о его назначении, хотя ни разу не видел, чтобы его использовали до сего утра.

– И давно это продолжается?
– поинтересовался я у Адигоры, из последних сил стараясь вернуть себе аппетит и насильно запихивая в рот ложку каши.

– С тех пор как вернулись из похода. Я удивлена, что он так долго продержался. Но, похоже, солдатам действительно нравится, и очередь не исчезает, даже когда-то кто-то сжалившийся бросает пленнику чёрствый кусок хлеба. Хотя на его месте я предпочла бы умереть от голода.

В её голосе не было сочувствия, но сквозила некоторая горечь, может Адигоре просто опостылело зрелище, которого я, бывалый воин, не мог выдерживать вовсе. Но не пересаживался от окна, чтобы не показывать свою слабость в основном перед солдатами, Адигора бы поняла.

– Интересно, за что подобное выпало именно на долю этого парня?
– пробормотал я на имперском.

– Выбрали бесполезного для командования и самого смазливого, - послышался непрошенный ответ знакомого задиры над головой.

Я обернулся. Солдат широко улыбался, поставив руки в боки. Его пояс обхватывали самодельные браслеты, сплетённые из локонов волос убитых в недавнем сражении республиканцев. Многие нынче ходили с подобными аксессуарами, хотя внимание, конечно, привлекали только самые необычные расцветки. Что касалось моих трофеев, я бросил их ещё в той грязной яме, когда, придя в чувства, осознал, что таскаю волосы, срезанные с мертвецов.

А сейчас всё никак не мог взять в толк, почему независимо от толщины кирпичных стен и закрытости стеклянных окон, я различал глухой кашель пленника, прикованного цепями к столбу, и отплёвывающегося лишь затем, чтобы его рот снова наполнился.

– Хочешь попробовать?
– обратился ко мне старый знакомый.
– Конечно, он уже не такой узкий как в самом начале, но ощущения всё равно приятные, и главное твой кошелёк не пострадает.

– Какое соблазнительное предложение, - процедил я сквозь зубы, отодвигая кашу, которую так и не смог в себя запихнуть.
– Но я воздержусь.

– Не охота брататься с другими?
– солдат прищурил правый глаз.
– Особенным себя считаешь, только потому что сразу попал в отряд красного рыцаря?

Опершись ладонями о стол, я поднялся:

– Вот значит, как. Может мне передать моему приятелю твои слова? Кажется, он тоже лишь наблюдал, - я кивнул в сторону скучающей Адигоры.

Солдат сразу стушевался, растеряв прежний пыл. Ледяная аура стражницы пугала его, и в этот раз мне не пришлось себя оправдывать, выдумывая всякую нелепицу. Назойливый приставала развернулся и ушёл. Нас оставили в покое, я опустился обратно на стул, решив хотя бы допить воду, которую здесь разводили с молоком, щедро приправляя при этом сахаром.

– Я начинаю понимать, - проговорила Адигора, сцепляя пальцы перед собой, - их язык. Но не вижу разницы между прикованным цепями мужчиной и остальными, относящимися к нему как к мусору.

– Может, как раз в цепях и разница, - задумчиво пробормотал я.

– Нет. Ведь на них тоже цепи. Они скованны обязательством служить своему Императору, а если не станут, то их оковы обратятся в тюремные, либо в клеймо жалкого полумужа. В этом крае нет свободных людей. Поскорее бы вернуться домой...

– Мы здесь, чтобы спасти наш дом от этого рабства.

– Хватит ли нам сил на это, Васха? Меня гложут сомнения. Мы не готовы к столкновению с таким врагом, никогда не были и никогда не будем.

– Неужели тебя охватило отчаяние?

Адигора отвернулась от тошнотворного зрелища за окном и посмотрела на меня:

– Ром и остальные пока не вернулись. Мы ни на шаг не приблизились к нашей цели, а лишь всё больше увязаем в этом чуждом нашему сердцу мире, каждый раз бессмысленно подставляя себя под удар. Но самое худшее, что мы заражаемся этим миром. Кто знает, не стояли бы мы сейчас в очереди к пленнику, если бы нам было, что в него засовывать?

Я наконец набрался духу и повернулся к окну. Голый и израненный со слипшимися волосами республиканец стоял на четвереньках и только и делал, что обслуживал ненасытную похоть пленивших его солдат. Если слёзы и были на приобрётшем тупое выражение, исхудавшем лице, то они давно высохли. Глаза выглядели остекленевшими. Пара ложек овсянки, что я съел, стали проситься наружу.

– Я не позволю тебе так думать, Адигора, - вскочил, направившись к выходу из столовой, хлопнул дверью, ступая на мощёную камнем улицу.

Велимир привычно постукивал по бедру с каждым моим шагом. Заметив приближающегося «островитянина», солдаты, стоящие в очереди к измученному республиканцу, вдруг расступились. Наверное, они развлекались уже в какой раз, а я здесь объявился впервые. Улыбки на лицах стали шире. Имперцы довольно щурились, ожидая, когда «островитянин» пригретый красным рыцарем станет одним из них. Это был не просто обычай, но негласное соглашение на уровне куда более глубоком, чем сознание. Демонстрация безусловной власти и превосходства над существом равным должна была превознести чинивших насилие и сделать их значительней в собственных глазах, а жертву напротив превратить в нечто грязное и жалкое, незаслуживающее ни милосердия, ни сочувствия, ни жизни.