Чтение онлайн

До недавнего времени я не был уверен, что помню точную дату, когда я встретил Хайнера Геббельса и Альфреда Харта. Мне казалось, что это было 3 февраля 1979 года в Мюнхене, в Olympiakantine, практически пустынном пабе в Олимпийской деревне, в котором был организован концерт лейблом Trikont (лейбл, который издавал записи Sogenanntes Linksradikales Blasorchester и распространял записи Stormy Six в Германии). Я помнил, что мы (Stormy Six) были поражены веселой и беспорядочной (но очень компетентной) музыкальностью SLB, и их фантастической смеси Заппы, Рота, Эйслера и ГДР-овских эстрадных песен. Но я ошибся: я говорил с Хайнером Геббельсом в прошлом году, и он вообще не помнил этого концерта. Значит, это было где-то ещё. Но наша встреча, безусловно, была, и мы стали друзьями, и наше объединение, I'Orchestra, выпустило один из альбомов SLB в Италии — я помню свои заметки на обложке диска во время записи "Macchina Maccheronica" [49] в Кирхберге (Kirchberg) в Швейцарии в сентябре 1979 года — и мы организовали концерты и для всей группы, и для дуэта Геббельс/Харт. Этому есть твердые доказательства, в том числе ряд фотографий, сделанных во Франкфурте в квартире Хайнера и на прогулке с Питером Лесером (Peter Lieser), другим членом группы. Концерт SLB в Милане было важным событием в нашей истории (как для Stormy Six, так и для I'Orchestra). Местные власти обещали поддержку концерта, но потом неожиданно устранились после появления слухов о том, что Blasorchester связан с немецкими террористами. SLB приняли участие в митинге в поддержку арестованных адвокатов группы Баадер-Майнхоф [50] , что оказалось достаточно для правого крыла миланских политиков, чтобы объявить концерт "опасностью для демократии". На волне больших политических перемен, которые затронули Италию в начале восьмидесятых, это было началом конца для I'Orchestra как учреждения культуры Милана и для Stormy Six как группы, которая не может выжить без поддержки записывающих компаний. Но сам концерт имел большой успех.

Сверху вниз: Хайнер Геббельс (Heiner Goebbels), Кристоф Андерс (Christoph Anders) и Cassiber

Я также почти уверен, что присутствовал по крайней мере на одном концерте Cassiber, хотя в моих дневниках об этом нет никаких записей. Но в какой-то момент в начале 1983 года, когда Stormy Six прекратили активные действия, мой учитель композиции и сосед Лука Ломбарди (Luca Lombardi), который в том году отвечал за программу фестиваля Cantiere internazionale d’Arte di Montepulciano [51] , позвонил мне, чтобы спросить, есть ли у меня что-нибудь в помощь фестивалю. Я предложил устроить лабораторию в студии звукозаписи в качестве места проведения работ по музыкальной композиции. Так как я в последнее время сотрудничал — в 1981 году — с итальянским радио в серии проведения аналогичных лабораторий (с участием Роберта Уайатта (Robert Wyatt), Фреда Фрита (Fred Frith), Throbbing Gristle, Луиджи Цинка (Luigi Cinque), и себя самого), то я предложил RAI [52] доставить свою мобильную студию в Монтепульчано, договорившись, что группа музыкантов будет неделю писаться на этом оборудовании. Организаторы фестиваля взяли с меня обещание, что группа также сыграет записанный материал вживую на заключительном концерте. Мы обсудили эту идею с Крисом Катлером, изначально предполагая, что в эту группу войдут он, Фред Фрит, Умберто Фиори (Umberto Fiori) и я, своего рода итальянские Art Bears (то, что я имел в виду изначально, было, вероятно, ближе к "Winter Songs" [53] , чем к фактическому результату проекта). Но очень скоро мы договорились о другом составе, с участием Хайнера и Альфреда, а также басиста и композитора Stormy Six Пино Мартини (Pino Martini) — и без Фреда, который был недоступен. Проект был назван по именам музыкантов, принимающих в нём участие ("Goebbels, Harth, Cutler, Fiori, Fabbri, Martini"). Название Cassix (половина названия от Cassiber и половина — от Stormy Six) было придумано Крисом "посмертно", когда некоторые из мастер-записей были выпущены им на ReR Quarterly (том 1, № 3) в январе 1986 года.

Далее. В самую жаркую неделю самого жаркого за последние десять лет лета мы работали в городской крепости, которая одновременно была местом проведения школьных выпускных экзаменов, поэтому нам приходилось вести себя очень тихо, по крайней мере, по утрам. Мы решили работать методом компромисса между моментальными сочинениями песен в духе Cassiber и более традиционным способом композиций Stormy Six. Мы планировали записывать "базовые дорожки" попарно, всеми возможными комбинациями секстета: пятнадцать записей, к которым остальные музыканты (не обязательно все) будут затем добавлять свой ​​собственный материал. Конечно, структура "базовых дорожек" зависела от настроения пар, которые участвовали в записи: например, первая часть, которую мы записали, была основан на риффе 13/8 в моём исполнении на гитаре и Криса на барабанах, и была явно более рок-ориентированна, нежели часть, записанная Альфредом, импровизирующим на саксофоне, с Хайнером или Пино. В общем, когда мы добавляли материала в исходные "базовые дорожки", мы стали несколько искажать первоначальную идею, например: Хайнер накладывал свою медленно развивающуюся мелодию на нервный рифф 13/8, который Умберто использовал в качестве песенной структуры, когда писал лирику ("Coste" [54] ). Хотя мобильная студия была для начала восьмидесятых довольно устаревшей (8-канальный Studer [55] , и ещё более устаревший микшерский пульт, но зато очень хорошие микрофоны), в какой-то момент мы поняли, что, чтобы в полной мере воспользоваться выгодой нашего метода записи, нам не нужно было (да и, из-за ограничений по времени, фактически невозможно) заполнять все имеющиеся треки. Вероятно, "самые пустые" пьесы оказались наилучшими по звучанию. Тем не менее, время шло, нас стал больше заботить заключительный концерт, и стало ясно, что наших пятнадцати миниатюр недостаточно для рекламируемого большого финального шоу. В какой-то момент нам пришлось остановить запись и начать репетировать концерт, добавив пьесы "On Suicide" [56] и "Piazza Degli Affari" [57] (в исполнении Умберто), и "At Last I Am Free" (в исполнении Хайнера). В некотором смысле, призывы организаторов показать результаты нашей работы (которые должны были быть открыты для публики, но на самом деле (и к счастью) никогда не были) несколько испортили главную цель проекта. Конечно, все мы почувствовали облегчение, когда исполняли на бис "At Last I Am Free" на главной площади Монтепульчано.

Радио Тре (Radio Tre) делало широкую трансляцию (Laboratorio rock di Montepulciano) в конце года, куда вошли все первоначальные "базовые дорожки", завершённые мастер-ленты и полная запись финального концерта.

Последние годы существования Советского Союза — короткий период в конце 1980-х — известные своими ключевыми словами гласность (glasnost) и перестройка (perestroika), были особенными; старая советская идеологическая и политическая цензура исчезла в блаженном забвении, оставив социальные, организационные и финансовые структуры на старых местах. Хотя чиновникам и разрешалось игнорировать тяжелую направляющую руку распадающейся Коммунистической партии, они до сих пор имели контроль над ее бюджетными ассигнованиями, причём были свободны не только от политических и идеологических рамок, но также и от давления рынка. Это было время свободы, немыслимое еще несколько лет назад, и невозможное несколько лет спустя.

Именно в такую неопределенность в мае 1989 года прилетели Cassiber и Keep the Dog. Я никогда не забуду недоверчивых выражений на их лицах, когда они увидели огромный Октябрьский — 4000-местный концертный зал в центре Ленинграда, в котором они должны были выступать. Он был не просто огромен — все музыканты признали, что никогда не играл в столь обширном зале — но также был самым престижным залом города, построенным в 1967 году к 50-летию Октябрьской революции 1917 года; это было место напыщенных официальных торжеств и мероприятий с одобренными артистами достаточной притягательной силы, чтобы наполнить кассу — от кичёвой советской поп-музыки до кичёвого Элтона Джона.

Cassiber и Keep the Dog были группами несколько другого плана. Тот факт, что они вообще появлялись в СССР, граничит с чудом. Это стало возможным в значительной степени за счет включения третьей группы, которая по причинам, которых я уже не помню, могла приехать в Ленинграде исключительно в формате "три группы-три тура". Это были Kalahari Surfers — важные, действительно незаменимые участники тура, потому что всё действо было организовано через КМО (Комитет молодежных организаций), дочернюю структуру всемогущего комсомола (Молодежный Коммунистический союз). Для комсомола Kalahari Surfers были решающим доводом. Прибыв из пострадавшей от апартеида Южной Африки, они были одной из самых политически радикальных музыкальных сил в этой стране — проблемой являлось отсутствие в заводов по производству компакт-дисков, которые бы печатали их альбомы (EMI объявила их "слишком политизированными"), и это было тем четким прогрессивным статусом, который давал возможность всему туру рекламироваться как "Независимые музыканты для Южной Африки" и как бы узаконить инициативу КМО по поддержке тура во имя любимой формулы советской бюрократии — "политическая целесообразность" — что позволило им отпилить значительный кусок госбюджета ради малоизвестной кучки музыкантов, играющих странную и не очень понятную музыку.

Как уже было сказано, остальные музыканты тоже имели свои политические позиции; Крис Катлер, барабанщик в Cassiber (и в этом туре также в Kalahari Surfers) и Фред Фрит, гитарист и лидер Keep the Dog, были членами-основателями Henry Cow — уникальной британской рок-группы, которая в 1970-х годах благосклонно упоминалась в официальной советской печати как "группа британского комсомола". Этот факт был благополучно забыт к 1989 году, но, будучи поднят из архивов, он стал мощным оружием: "Комсомольская правда", газета, которая опубликовала оригинальную статью, была официальным органом ЦК ВЛКСМ и с гордостью носила шесть высших государственных наград на титульном листе. Это была сила, с которой нельзя было не считаться.

Хайнер Геббельс

Первоначально всё планировалось в Москве, и я ещё только входил в курс дела, когда местные организаторы в Санкт-Петербурге попросили меня написать заметки для концертной программы и статью в местной газете. В те годы Ленинград был центром нью-джаза, свободной импровизации и "классического" авангарда, а Рига — третья остановка в туре — была центром Rock-In-Opposition. Именно у рижанина — Ника Судника, основателя и лидера группы Зга — я впервые услышал записи Cassiber, Art Bears, The Work, Etron Fou Leloublan, Universe Zero и других групп, которые работали в том же духе: казалось, их музыка объединяет лучшее из всех миров — страсть и энергию рока, импровизационную свободу джаза и композиционную сложность авангарда. Я сразу же влюбился в такую музыку. Поэтому сама мысль о том, что некоторые из этих музыкантов будут на самом деле играть в Ленинграде, казалась потусторонней. Тем не менее, люди, кто имел хотя бы смутное представление о том, что это за группы, представляли собой незначительную группу знатоков, а новизна западных групп, приезжающих в СССР, уже сходила на нет: несколько месяцев назад плохая организация и нулевой промоушн вообще не собрали аудиторию для тогда еще во многом неизвестных Sugarcubes с Бьорк (Bjork), и концерт пришлось отменить. Так что я использовал весь свой энтузиазм и убежденность при написании газетной статьи в надежде завлечь даже тех, кто очень слабо интересовался серьезной рок-музыкой (в то время в Ленинграде поклонники прогрессивного рока составляли существенный процент). По крайней мере, если зал и не будет полным, то он хотя бы не будет шокирующе пустым.

Приходя на следующий день, я понятия не имел, как практически не подготовленная аудитория будет реагировать на эти странные звуки. Но когда я наблюдал за группой гопников (gopniki — наш местный термин для наименования тех, кто в Англии известен как yobs или chavs) в задних рядах — они потягивали пиво, но при этом внимательно слушали, не издавая свиста и не хихикая. Московский концерт (который, к сожалению, я пропустил) был проведён в меньшем по размерам зале, и включал советские группы Не Ждали из Таллинна, Джунгли из Ленинграда, Звуки Му и Вежливый Отказ из Москвы, которые помогли направить музыку в более привычные рамки.

Крис Катлер

Из всех этих событий больше всего мне запомнилось чувство потрясающей музыкальности, невероятной энергии и свежести, изобретательности и необычайной убежденности, исходящие со сцены. Мы были счастливы. Трое из нас — пианист и композитор Сергей Курёхин, виолончелист и продюсер Сева Гаккель и я — провели с музыкантами большую часть дня, разговаривая, обмениваясь идеями и споря. В частности, я помню чудный круиз по Неве в тот прекрасный майский день — когда Санкт-Петербург предстаёт в своём лучшем виде.

Эпилог: Крис Катлер и его жена Керстен остались в Ленинграде у нас с женой, и я хорошо помню жаркий спор, который мы вели с ним и Кристофом Андерсом, вокалистом Cassiber. Конечно, я знал о левых политических взглядах моих новых друзей и сочувствовал их противостоянию западному истеблишменту, но я никак не мог согласиться с их пристрастием к социализму. Мы знали лучше, мы жили в этом социализме, и — спасибо, не надо. Но, несмотря на эти политические аргументы, или, возможно, именно поэтому, эти несколько дней ознаменовали начало длительной дружбы. Несколько месяцев спустя я прилетел в Лондон, посещая Криса Катлера в пустой школе, в которой он жил в Clapham Old Town, и там мы встретились с Эми Денайо (Amy Denio), саксофонисткой из Сиэтла. Это знакомство, в свою очередь, позволило мне через год на фестиваль Игр Доброй Воли (Good Will Games Festival) в Сиэтл привезти два российских джазовых коллектива. И когда в следующем году франкфуртский Ensemble Modern приехал в Россию с программой, включающей Стравинского, Лигети и Кагеля (Кагель также дирижировал), они включили в программу отрывок из произведений Хайнера Геббельса — и Хайнер прилетел вместе с ними. Конечно же, мы собрались вместе, и Сергей Курёхин [58] не мог придумать лучшего развлечения, чем пригласить Хайнера на свадьбу. Гитарист группы Сергея "Популярная Механика" [59] как раз вошёл в фазу хэви-метал и праздновал свою (пятую) свадьбу в черном кожаном прикиде: джинсы, куртка и кепка — все в цепях и заклёпках. Его новая жена, крошечная азиатка из Восточной Сибири, была с родителями и парой братьев, которые пропутешествовали за тысячи километров с запасом сибирского самогона (в то время алкоголь в Санкт-Петербурге был труднодоступен), а единственными гостями со стороны жениха были Курёхин [60] , я и бедный Хайнер, не понимающий ни слова по-русски. Я был в шоке, а Хайнер пил экзотические напитки и ел не менее экзотические блюда, и, как мне показалось, ему особенно понравилось, когда сибиряки начали петь свои народные песни. Это было более двадцати лет назад, но каждый раз, когда я встречаю Хайнера, он с неизменной теплотой напоминает мне про тот вечер.