Catастрофа
Шрифт:
Вновь невнятное покачивание головой. Подруга взвыла, а я пакостно улыбнулась, пока она не видит, и вновь надев маску непонимания, следовала заданному курсу.
– Матвей скоро с ума сойдет,- как бы между прочим бросила нахалка и выжидающе уставилась на меня, сейчас главное не рассмеяться и не выдать свою заинтересованность ни одним дрогнувшим мускулом.
Упорство девушки изрядно веселило, и я даже была готова простить ей маленькое предательство в лице Илюши, но с условием, что она все расскажет.
Конечно же, ничего подобного вслух я не сказала, но ведь мы обе умные девочки, да и любопытство, я вам скажу, страшная вещь, испытано на собственном опыте.
– Черт!- негромко выругалась она,- несносная девица!- И уже более миролюбиво,- Вся в меня.
Непроизвольно улыбнувшись подруге, но мгновенно взяла себя в руки, сделав моську кирпичом. Все же за неделю по ней я очень соскучилась, и удержать на себе маску безразличия вселенского масштаба было ужасно трудно.
Уже возле самой остановки Дашута перехватила меня чуть выше локтя и развернула к себе лицом. Откуда в столь хрупкой девушке столько силы, оставалось только гадать. И уже хотела сказать что-нибудь едкое и отправиться покорять автобусы в час пик, как увидела растерянность, неуверенность и, боже, страх(!) в глазах вечно бойкой подружки.
Мой изучающий взгляд не остался не замеченным, а девушка уже и сама была не рада, что решила настоять на своем. Словно в оцепенение она по одному отцепила тонкие пальчики и сделала пару шагов назад. А потом и вовсе развернулась, больше не сказав ни слова, рванула прочь от меня, не учтя одного небольшого "но", я была в кедах, а она цокала на высокой шпильке.
– Дашка!- гаркнула я на всю улицу, еле удержав при себе пару нелицеприятных эпитетов, от чего подруга вздрогнула и прибавила скорости.
Самой первой моей мыслью было "Что-то случилось с Матвеем, а подруга боится мне говорить", но припомнив довольно бодрого парня после тяжелой операции, тут же обругала себя за мнительность. Верить в то, что это очередной финт ушами, в исполнении любимой подружки тоже не хотелось.
– А ну стой!- по всей улице разнесся мой вопль.
Нагнала подругу я довольно быстро и, больше не вдаваясь, в подробности, схватила под белы рученьки и повела за собой. Все же я достаточно хорошо знаю ее, что бы понять, что в Дашкином что-то изменилось. Да и недавняя заинтересованность моими планами на Мата уже не выглядела как форменный шпионаж, а являлось ничем иным, как попыткой издали (я бы сказала очень издали) подобраться к волнующей ее теме.
Долгожданная маршрутка была самым наглым образом проигнорирована и, чтобы не терять времени, вызвано такси. Дашулька всю дорогу до дома пыталась не смотреть мне в глаза, для этого с преувеличенным любопытством разглядывала налившиеся тучи. Но все же взволнованные темные глазки, подозрительно блестели.
До дома мы тоже добрались в полной тишине, и лишь переступив порог квартиры, Дашку прорвало. Нет, она не билась в истерике, не нарезала круги по всему периметру жилплощади, не рвала на себе волосы, а лишь беззвучно глотала одинокие слезинки. Что же такого могло произойти? Честно говоря, я терялась в догадках. И все что мне оставалось, сесть рядом и оказать молчаливую поддержку.
Ровно через полчаса, Дашка подорвалась с места, остервенело оттерла мокрые дорожки с раскрасневшихся щек, пару раз глубоко вздохнула, улыбнулась своей самой обворожительной улыбкой и села обратно совершенно другим человеком.
– Ну, давай, рассказывай,- сама улыбается, а в глазах неуверенность и боль в ней плещется, словно не в человеческие глаза смотришь, а черные омуты побитой жизнью дворняги.
– Что именно?
– Какую гадость ожидать нашему инвалидику,- словно муха, девушка потерла свои ручки и предвкушающее улыбнулась.
– Да ничего с ним не будет,- отмахнулась от назойливого вопроса и тут же поймала на себе недоверчивый взгляд.
– Даже малюсенькой гадости?- как-то возмущенно-разочарованно откликнулась подруга.
А я все же решила сыграть нечестно. Сейчас в душевном раздрае главное было отвлечь подругу, и она сама выдаст все, что ее волнует.
– А хотя...- так сейчас главное не переиграть, нарисовать загадочное выражение на мордочке, предвкушающе закатить глаза, и вот рыбка уже на крючке,- Это блондинистая рожа виновата?
– Да... то есть невиноват,- подруга затравленно посмотрела на меня,- не совсем...
– Ну и что на этот раз твой виноват/невиноват учудил?
– Я беременна...
Мой мир рушился на глазах...
Матвей
Очнувшись на больничной койке, побитый, поломанный, с трубочками, торчащими отовсюду, откуда можно и нельзя, но однозначно живой, я был искренне рад, что воспоминания мои составляли лишь незначительные обрывки от общей картины всего происходящего.
Безумно болела голова, и при малейшем движении стреляло по вискам, отдавалось в макушке и лишь на мгновение затихало, чтобы вновь повторить свой ход. Сломанная рука жутко чесалась под гипсом, а тело ныло, словно меня кто-то основательно пожевал, и даже для того чтобы пошевелить пальцами нужно было приложить массу усилий. Медсестры, как назойливые мухи, мельтешили где-то на периферии, а Янин приход и вовсе выбил из колеи.
Моя маленькая, нежная девочка плакала... плакала из-за меня, и почему-то это было страшней, чем все, что я недавно пережил, а уж насчет "больней" и говорить нечего. Тяжело... безумно тяжело, и, наверное, именно тогда я понял, что не хочу, чтобы моя малышка винила себя в том, в чем виноват лишь я один, не хочу, чтобы она страдала, особенно, если причиной тому буду я.
"Не хочу ее потерять!"- осознал и немного успокоился.
А уж обещание Ильи, не пропускать это маленькое чудовище в палату, и вовсе позволило на какое-то мгновение расслабиться и получать "удовольствие" от интенсивного лечения. Но как говорится, паршивая овца все стадо портит, и озлобившаяся на весь мир Таша была еще той, не побоюсь этого слова, Овцой. Мало того, что она подняла все свои многочисленные связи и направила на устранение глобальной, по ее мнению, проблемы, поиску виновника аварии, так еще и поставила на уши всю больницу, выводила из себя и без того недолюбливающий крикливую девицу медперсонал. А уж когда, во время очередного приступа нежности к пострадавшему братцу, она все же разбила какой-то бутылек (если судить по запаху, то спиртовой раствор, а если по зверским взглядам медсестер, то чей-то личный неприкосновенный запас), сестру под белы рученьки вывели из палаты и ближе чем на метр к мед центру не подпускали.
С каждым днем становилось все скучнее, работать мне строго настрого запретили и даже без надобности подниматься с кровати не велели. Слишком яркий свет вреден, слишком тусклый тоже, глаза напрягать нельзя, поворачиваться только по команде и то, для того чтобы вновь безжалостно всадили в меня иглу, единственным моим развлечением были рассказы друга о Таше и Дыньке. Но и это не могло продолжаться вечно. Нату мать забрала к себе, да и Яна в скором времени успокоилась и оставила свои попытки добраться до вожделенной цели, то бишь меня.