Чтение онлайн

Четвертым в компании был натуралист доктор Ган. Он давно покинул свое отечество и держал себя с напускной серьезностью. Его представил и ввел в губернаторский дом секретарь прусского консульства. Доктор Ган хорошо владел пером и мог в ярких красках описать самые незначительные события. Он был человеком волевым и честолюбивым и поэтому рассчитывал, что быстро преуспеет в голландской колонии. Доктор Ган был хорошо знаком с литературой, создавшей известность многим исследователям, и был убежден, что за два-три года под тропиками он сделает видную карьеру и прославит свое имя.

Знакомство натуралиста с секретарем прусского консульства не было случайным. Доктор Ган всегда старался быть поближе к важным и влиятельным людям.

— Минхерр, — неожиданно обратился Губерт к ван Потену, — я слыхал, что на борту „Голландии“ находится и вашу кузина Анита?.. Говорят, что она необыкновенная красавица.

Ван Потен вздрогнул, но вида не подал и с опущенными веками дослушал своего партнера. Затем он поднял голову и недовольно сказал:

— Возможно, что это правда. Но я не понимаю, почему это вас должно интересовать?

— Меня это не то, чтобы очень интересует, будьте покойны. Но я не могу безразлично относиться к счастью моих друзей, не так ли?

После известного колебания он беззастенчиво добавил:

— Мне кажется, что на этот раз прибытие „Голландии“ не совсем обыкновенное событие и что оно должно быть соответствующим образом отмечено.

Слова Франца Губерта не понравились торговцу, и он, выкладывая на стол сильные карты, отрывисто бросил:

— О том, будет ли и как будет отпраздновано прибытие „Голландии“, решат другие. Вас это совершенно не касается!

Но Губерт не собирался сдаваться.

— Мне кажется, — заметил он, — что элементарная учтивость обязывает вас представить нас этой даме…

— И я со своей стороны предлагаю, чтобы по прибытии вашей кузины мы были ей представлены вместе, — счел уместным добавить доктор Ган.

Ван Потен почувствовал себя серьезно задетым. Мало того, что секретарь нахально завел с ним подобный разговор, в него еще вмешивается и этот натуралист.

— Я бы вам посоветовал не совать свой нос в мои личные дела, — грубо предупредил он.

Франц Губерт возмутился.

— Вы меня оскорбляете! — Он вскочил со стула. — Я не позволю издеваться над собой. Сегодня вечером ожидайте моих секундантов.

На губах торговца промелькнула тонкая язвительная усмешка.

— Секундантов? — иронически спросил он. — Вы, кажется, воображаете, что Бейтензорг это что-то вроде Боннского университета? А есть некоторая разница… Мы здесь не мальчишки в пестрых фуражках, которым вы можете царапать щечки… Здесь решают дело голландские законы и голландские гульдены!

Красавец Бобби вспыхнул. Если бы таким тоном с ним говорил в ином месте кто-нибудь другой, он сумел бы его проучить. Но с этим плантатором дело обстояло иначе. Он и без того считал себя не ниже самого губернатора.

Доктор Ган встрепенулся. А что, если оба его приятеля действительно поссорятся? Чью тогда держать сторону?

Он решил уладить инцидент и замять скандал.

— Ну вот! — вмешался он. — Из-за таких пустяков портить себе такой чудесный вечер. По-моему, спор вышел из-за пустяка. Пруссия и Голландия давнишние и близкие друзья, и именно на этом основывается наше искреннее сотрудничество. Предлагаю выпить за нашу дружбу!

Своим словам доктор придал особую интонацию. Он подал стаканы с виски обоим противникам и с улыбкой выпил свой до дна. Адъютант тоже поднял стакан и опорожнил его одним духом. Такого тоста не могли не поддержать и двое остальных. Поднявшись, они вместе с другими осушили свои стаканы.

Неожиданно их внимание привлекли глухие стоны.

Хозяин подошел к окну, приподнял штору и увидел приближающуюся группу людей. Мимо здания под охраной двух всадников шла вереница туземцев.

Де Босс знаком руки подозвал старшего полицейского, который поспешно доложил:

— Беглецы, господин адъютант. Не отработали королевской повинности. Мы с трудом их поймали в поле, на Салаке. Не понимают, что должны отбывать трудовую повинность.

— Зачем они тащат с собой больную? — спросил адъютант, указывая на лежащую на носилках и стонущую яванку.

— Свои ее ранили, господин адъютант! Из леса выскочил ее родственник и, не успели мы оглянуться, как он пырнул ее ножом. Наверно, семейная драма. У них это постоянно бывает.

Яванцы поняли, что полицейский объясняет что-то по поводу их поимки, и замедлили шаг. В окне показались остальные три европейца.

Увидев их, всадник добавил:

— Мы хотели оставить ее в поле, но они решили взять ее с собой. Из-за этого и произошла задержка.

Вдруг один молодой яванец выскочил вперед и закричал умоляющим голосом:

— Господа, отпустите нас. Дайте нам посеять рис. Наши дети голодают. Поле, где нас взяли, принадлежит нам. Смилуйтесь над нами, господа! Мы после сами придем.

Туземцы заволновались. Две женщины отделились от группы и упали на колени, протягивая руки к белым господам. Они плакали и просили пожалеть их.

— Разрешите нам угнать с поля бантенгов. Желтый тигр перегрызет им горло. Погибли наши бантенги.

Это было уже слишком. Полицейские подбежали и начали избивать всех трех просителей плетьми. Но яванцы терпеливо сносили удары и не двигались с места.

— Господин адъютант, это бездельники. Они постоянно увиливают от работы, — докладывал местный полицейский. — Ленивый народ!

Адъютант посмотрел на него, потом перевел взгляд на туземцев и опустил штору.

— К столу, господа! — пригласил он неестественно веселым голосом. — И выпьем за нашу дружбу!

Все снова уселись. Стаканы были наполнены и тотчас же опорожнены, потом, снова наполнены и вновь опорожнены.

Происшествие было быстро забыто. Оно даже как будто рассеяло напряженную атмосферу.

А группа туземцев медленно удалялась. Топот лошадиных копыт по мостовой сливался с шагами людей и хлопаньем плетей.

Рассказы старого Иоганна. Анита ван Снуттен. Прогулка.

„Голландия“ уже трое суток находилась в открытом море. Родные берега потонули в тумане, а справа одна за другой проплывали белые крутые скалы Дувра. Слева вдали, узкой, еле заметной полосой тянулись очертания европейского материка. Попутный ветер надул паруса, чуть гнулись мачты. За кормой корабля пенился проложенный им широкий белый след.