Чтение онлайн

Между тем незаметно стемнело. Одно за другим засветились окна Уануко. Доктор Смит распрощался и пошел к себе домой, на другой конец городка.

В Уануко багаж Мюллера был снова нагружен на мулов, так как ламами пользовались только в высокогорных районах, а они остались позади. Путникам, правда, предстояло еще подняться на высоту три тысячи метров, но для этого подъема мулы были самыми подходящими вьючными животными.

Казус бежал рядом и все время принюхивался. После перенесенной им в Серре-де-Паско горной болезни он чувствовал себя отлично. Трудно было найти более верного сторожа. Временами он таинственно исчезал, но потом возвращался, держа в зубах пойманного в скалах зайца или мышь, а иногда и… украденную у индейцев курицу. Против этого не помогали ни увещания, ни угрозы. Обыкновенно Казус приносил добычу к ногам своего хозяина и стоял перед ним, самодовольно виляя хвостом.

День за днем, шаг за шагом караван непрестанно двигался вперед, к Ла-Монтанье!

Тропический лес. Висячий мост. Онц. Рассказ „белого кокеро“.

„Вот он, наконец, долгожданный тропический лес. Темная, таинственная, полная неожиданностей Ла-Монтанья“, — подумал Мюллер, когда перед ним на высоте трех тысяч метров раскинулся черный и безбрежный, как океан, тропический лес. Вид был изумительный. На западе устремлялись в небо белоснежные вершины Анд, на востоке раскинулась необъятная и страшная Ла-Монтанья.

С Пепе и двумя случайными проводниками-индейцами — кокеро, Мюллеру предстояло вступить в этот неведомый край. А удастся ли им оттуда вернуться? Сколько уже раз Ла-Монтанья отказывалась раскрыть людям свои тайны. Сколько раз жестоко мстила тем, кто осмеливался в нее проникнуть.

Между Сьеррой [45] и Ла-Монтаньей [46] узкой полосой протянулась Сеха де Ла-Монтанья [47] . Немного ниже ее, в среднем, более умеренном поясе Ла-Монтаньи растет калисайя — благородное хинное дерево, кора которого содержит хинин. Это редкое и ценное растение было заветной целью, ради которой много людей через моря и сушу, горы и пустыни проделали этот трудный путь.

Сьерра, Сеха и Ла-Монтанья образуют три отдельные растительные области, но переход одной из них к другой различить почти невозможно — все они сливаются в один нескончаемый лес. Границы между этими природными зонами можно установить лишь приближенно, по высоте их местонахождения, с помощью барометра.

Только опытный глаз в состоянии обнаружить разницу в характере тропического леса этих трех зон. В находящейся на значительной высоте Сехе питающий слой почвы неглубок. Поэтому тропический лес невысок и вся растительность развивается вширь. В Ла-Монганье, на более плодородной почве и при большом количестве влаги, все буйно тянется вверх, неудержимо стремясь к животворной силе солнечных лучей. Корни растений проникают глубоко в землю.

„Вперед, к конечной цели! Остановки быть не может…“

Эти мысли волновали Мюллера, когда небольшой отряд, медленно продвигаясь по сохранившемуся еще с прошлых столетий древнему индейскому пути, очутился в лесах Ла-Монтаньи.

Деревья сплели над их головой свои кроны. Отклониться в сторону от тропы не было никакой возможности. Стволы вековых деревьев до самого верха были увиты лианами и другими вьющимися растениями. Густые заросли папоротников и травы доходили путешественникам почти до плеч.

Когда они углубились в Ла-Монтанью, Мюллер с тревогой спросил:

— Пепе, что это за таинственные человеческие голоса в чаще леса?

— Пепе засмеялся:

— Это же тукан, сеньор! Пойдите сюда!

По еле заметной тропинке Пепе отвел его в сторону.

— Смотрите, сеньор!

На высоком, сплошь увитом лианами дереве скакала какая-то птица, величиной с курицу, с ярко-красным оперением и черными опущенными крыльями.

— Видите, это тукан, сеньор!

Красивая птица издавала звуки, напоминавшие человеческий голос. У индейцев существует много связанных с этой птицей поверий.

— А вот и торописо, сеньор! — указал Пепе на другую сидевшую неподалеку от тукана птицу. У нее была маленькая черная головка, блестящие злобные глазки и красный клюв, из которого вылетал тихий свист, напоминавший шипение змеи.

Лес становился все выше и гуще. Множество птиц перелетало с дерева на дерево, оглашая окрестность громким щебетаньем.

Тут же миниатюрный колибри-трохилус, размером не крупнее шмеля, своим длинным клювом, как пчела, собирал цветочный нектар. Его яркое оперение отливало всеми цветами радуги. Белоснежные попугаи ара целыми стаями перелетали с ветки на ветку и перекликались пронзительными голосами.

Путники все дальше углублялись в Ла-Монтанью. Темные ущелья, промытые невидимыми потоками, преграждали им путь. Местами дорога становилась настолько тесной, что мулы с трудом пробирались между деревьями и скалами.

Так они дошли до прорытой водой глубокой расселины. Индейцы называли ее „Понго“. Откуда-то из глубины доносился глухой шум воды. Скалы круто спускались в темную бездну.

Над пропастью был переброшен висячий мост из лиан, сплетенный искусными руками индейцев. Он связывал обе стороны Понго. Лианы были соединены плетнем из ветвей, по которому и должны были пройти навьюченные мулы. Местами ветки выпали или прогнили от дождей.

Мулов повели оба кокеро. Умные животные, чуя угрожавшую им на этом необыкновенном мосту опасность, осторожно переступали ногами, инстинктивно находя надежное место.

Мюллер замер от страха.

— Не беспокойтесь, сеньор! Им и раньше приходилось переходить такие мосты. Перейдут и сейчас! — успокаивал его кокеро.

Только после того, как перевели последнего мула, Мюллер вздохнул с облегчением.

На полянке, расчищенной среди тропического леса, ярко пылал костер. В стороне стояло несколько индейских хижин. Путешественники расположились недалеко от них.

Жившие здесь индейцы занимались разведением коки. Вся площадь была старательно возделана. Кусты коки достигали высоты человеческого роста. Темно-оливковые, овальной формы листья, ожидая ферментации, сушились на солнце. После сушки их собирали, упаковывали в тюки и отправляли в гасиенду Кабальеро. Худые высокие индейцы принадлежали к племени кечуа. Из-за чрезмерного пристрастия к коке лица у них были желтыми и изможденными. Пища их состояла из кукурузы, бататов и мяса животных, главным образом, попугаев и обезьян.

На этой полянке Мюллер и решил оставаться до тех пор, пока не найдет более подходящего места для устройства постоянного лагеря.

Тучи комаров вились над головами людей. Дым костров временно их отгонял, но они снова упорно налетали. Из тропического леса доносились странные звуки. Они наполняли ночной мрак таинственностью и наводили жуть.

Вскоре утомленные путешественники устроились на ночлег в одной из хижин.

Пепе сразу же захрапел.

Но Мюллер не мог заснуть. С крыши, устланной пальмовыми листьями, доносились давно знакомые звуки — это гусеницы, как когда-то в Бейтензорге, грызли листья и шуршали ими. „Сколько времени прошло с тех пор, — вспоминал Мюллер, — тогда тоже гусеницы мешали мне спать. Но потом я к этому привык“. Постепенно мысли его перенеслись на далекую родину к близким его сердцу людям, которым он даже не имел права подать о себе весть. „Что они сейчас делают? Знают ли, что я еще жив, что постоянно думаю о них, что в своем одиночестве я все так же крепко связан с родиной и семьей.“ Им овладела тоска, но он вскоре забылся и незаметно уснул.