Чтение онлайн

Ланской вздрогнул – слова романа чем-то напомнили ему собственное беспокойное состояние в ожидании наказания от императора за непослушание. Пушкин читал так выразительно, что, казалось, это он и есть Гринёв. Встревоженные взгляды устремились на автора, а Ланской из своего угла стал рассматривать гостей.

Вот и господин голландский посланник – барон Геккерн. Чем-то он всё-таки не нравился Петру: может, спесивым и важным видом, а может, тем, что про него ходили нехорошие слухи по столице. Никто не верил во внезапную бескорыстность жадного до денег барона, который завещал приёмному сыну всё своё состояние. Дантеса некоторые острые языки называли "женой Геккерена". Но Ланской в этом сомневался – уж больно охочим до женского пола был этот смазливый офицер. Чем-то он напоминал денщика Федьку – такой же балагур с двойным дном. Только Федька был свой, понятный русский мужик, а Дантес – холодный и расчётливый тип. Петру был неприятен его всегдашний насмешливый тон, которым он частенько донимал Пушкина. Вот и сейчас – делает вид, что внимательно слушает Александра Сергеевича, а сам, небось, ничего не понимает, что тот читает, потому что не знаком с началом романа, да и вряд ли ему интересно. Говорят, что он влюблён в Пушкину, а посмотришь в глаза молодого барона и недоумеваешь – где там любовь? Одни ледышки.

Пётр вспомнил последний вечер у Вяземских, и сердце его заныло от ревности. Почему Идалия так льнёт к нему? Что в нём такого особенного?

Позади Ланского раздался слабый шёпот. Он оглянулся и увидел пробирающуюся к нему Идалию. Вся какая-то воздушная, румяная, будто на улице был мороз, а не противная морось, нежно улыбающаяся красными губками, она села рядом с ним, и Пётр потерял способность о чём-либо думать. Его уже не интересовал ни роман, ни Пушкин, ни кто бы то ни было в этой комнате. Хорошенькое личико Идалии, с широко раскрытыми голубыми глазами, казалось здесь самым прекрасным и единственно достойным внимания. Она слегка пожала ему локоть, ответив на его радостный взгляд, а потом аккуратно сложила руки на коленях, всем своим видом показывая, как ей хочется послушать нашумевшее произведение Пушкина.

– А я думал, вы не испытываете симпатии к Александру Сергеевичу, – на ухо прошептал ей Пётр, едва удерживаясь, чтобы её не обнять.

– Если мне не нравится автор как человек, это не значит, что я не ценю его произведения… Тс-с-с, на нас оглядываются.

"Прошло несколько недель… Вдруг батюшка получает из Петербурга письмо от нашего родственника князя Б… Князь писал ему обо мне. После обыкновенного приступа, он объявлял ему, что подозрения насчёт участия моего в замыслах бунтовщиков, к несчастию, оказались слишком основательными, что примерная казнь должна была бы меня постигнуть, но что государыня, из уважения к заслугам и преклонным летам отца, решилась помиловать преступного сына и, избавляя его от позорной казни, повелела только сослать в отдалённый край Сибири на вечное поселение…"

Последние слова, прочитанные Пушкиным, снова ввели Петра в мрачное настроение. Может, и его ушлёт государь куда подальше? Тогда… прощай, любовь… Снова служба и… одиночество. Он осторожно вздохнул, не желая выдавать никому своё настроение. Идалия ни о чём не подозревала и ни о чём не беспокоилась. При мысли, что он уедет, а она останется в этом обществе, успешных и спокойных за своё будущее людей, Пётр почувствовал досаду и ревность.

Любила ли она его так, как он её? В этом и была мука. Частые смены её настроения, всегда неожиданные свидания, выражение её лица – то равнодушное, то, как сейчас, ласковое – изводили его. Иногда хотелось прервать эту муку, но каждый раз, когда она приходила – свежая от впечатлений, яркая от своей тайной, неизвестной ему до конца, жизни – он чувствовал, что готов на эту пытку, лишь бы быть с ней…

Александр Сергеевич прервал чтение, и гости стали увлечённо обсуждать услышанное. Идалия упорхнула поздороваться с хозяйкой и, словно пчела, собирающая нектар, пообщаться со всеми, кто мог наговорить ей ожидаемых комплиментов. К великой досаде, Ланской заметил, что Дантес уже был тут как тут – рядом с ней. Выглядели они странно – будто заговорщики. Что их могло связывать? Пётр хотел подойти поближе, чтобы не мучить себя подозрениями, но Идалия и Дантес внезапно отошли к карточному столику. Полетика взяла ручку и на маленьком листочке что-то быстро написала. Дантес прочитал и довольно поклонился.

У Петра потемнело в глазах. Неужели это будет бесконечно – он обречён следить за каждым её шагом, ловить её взгляды к другим, замечать каждую мелочь и беспрестанно нервничать, не сводя с неё глаз и не видя больше никого вокруг? Нет, так дальше продолжаться не может. Нужно прояснить раз и навсегда, решил Ланской: если она назначила Дантесу свидание, значит, должно убедиться и порвать эту связь, чего бы это ему ни стоило.

Пётр стал лихорадочно, отчаянно соображать, как прочитать то, что написано в записке, но судьба смилостивилась над ревнивцем – Дантес небрежно сунул клочок бумаги в карман мундира и тот, не удержавшись от трения рукавом, упал на пол.

Никто его не увидел, кроме Петра. Он быстро подошёл и поднял злосчастный листок. "Завтра в пять часов по адресу…" Адрес был Полетики. Горько усмехнувшись, Ланской спрятал записку в карман и, не в силах больше ни с кем общаться, быстро попрощался с хозяйкой и уехал.

Комната за ночь остыла от холодного ветра, бьющегося в стекло. Ланской проснулся очень рано. Он лежал и слушал тишину, нарушаемую только храпом денщика и воем ветра. Вскоре, с кряхтеньем и ворчаньем, загремела кастрюлями Агафья. Потом пробудился щенок и заскрёбся маленькими лапками в комнату к Петру, всё-таки больше признавая его за хозяина, чем Федьку. Денщик вставать не торопился.

За чёрными окнами утра не просматривалось. Не было в Петербурге мрачнее времени, чем поздняя осень и ранняя зима. Горожане старались не выходить в тёмное время суток на улицу, а так как солнце появлялось всего на несколько часов, то в остальное время город казался вымершим. Темнота давила на душу, и только выпавший за ночь первый снег немного осветил мрачную улицу – осень внезапно уступила место зиме.

Вздохнув, Пётр встал, запустил щенка к себе и стал одеваться. Все его мысли были о предстоящем свидании, где судьба отвела ему жалкую роль – роль ревнивца и в худшем случае неудачника, которого отвергли.

– Пётр Петрович, вы куда? – вытаращил сонные глаза Федька, увидев, что барин собрался на прогулку.

– С собакой гулять, лентяй ты эдакий. Не дождёшься, пока ваша милость проснётся, – язвительно ответил Ланской, застёгивая шинель.

– Давайте я, ваше благородие, – засуетился денщик, пряча взгляд.

– Отставить. Помоги лучше Агафье самовар согреть. А я прогуляться хочу.

Морозный воздух освежил голову, и, вышагивая по первопутку, Пётр ощущал, как тяжесть с души отступает. Может, и к лучшему всё? Зачем ему замужняя женщина? Разве их связь сможет продлиться долго? Ходить или не ходить к дому Полетики? Его не покидало устойчивое предчувствие, что государь сегодня обязательно примет по нему решение, а значит, пошлёт за ним курьера…

Щенок бегал вокруг ног, вынюхивая под снегом следы собратьев, а потом вдруг решил поиграть и вцепился маленькими зубками в сапог Петра. Немного опешив от подобного сюрприза, Ланской замер, а потом стал трепать Голди за уши. Тот крутился как юла и пытался укусить хозяйскую руку. Вдоволь навозившись и довольные друг другом, они пришли домой.

За завтраком Ланской принял окончательное решение.

– Вот что, Фёдор, – строго, как всегда говорил он с денщиком, когда хотел, чтобы тот слушал внимательно, – сегодня мне нужно быть в пять часов возле одного дома…

– Какого? – не выдержал тот.

– Я скажу какого, дослушай! – разозлился Пётр, – твоя обязанность сидеть в это время здесь и ждать нарочного. Если приедет курьер от… государя или из полка, ты сразу бежишь ко мне. Понял?

– Понял, ваше благородие. Так куды бежать-то?

– На Садовую, к дому… капитана Полетики. Но… – Пётр замялся, – я буду стоять напротив, у Гостиного. Понял меня? В дом Полетики заходить не надобно. Ясно?

– Так точно, ваше благородие, – лениво кивнул он.