Чтение онлайн

«Серафим, огненный ангел! — думал Хайкл. — Так же ребе молился рано утром и летом на даче. Для него нет разницы между летом и зимой, ночью и днем. Даже между субботой и буднями для него нет большой разницы. Как он этого достигает? Наверняка не тяжким трудом! Он от рождения ангел. Он просыпается посреди ночи, на улице — осень, льется тоскливый дождь. Другой на его месте почувствовал бы себя потерянным и забыл бы обо всем мире. А он чувствует, что Всевышний ждал его пробуждения. А вокруг — такой покой, словно уже наступил день субботний. По Махазе-Аврому получается, что весь мир состоит из таких удалившихся от дел людей, как он. Каждый должен нести свое бремя, не жаловаться и быть целиком погруженным в духовное. Он живет в мире тайн, в мире вечного предрассветного часа и страшной тишины, словно накануне воскрешения из мертвых, когда пребывающие во прахе ждут глас шофара, чтобы пробудиться и выйти из могил».

Но чем больше восхищала и околдовывала Хайкла жизнь его ребе, непорочного праведника, тем более виноватым он чувствовал себя по отношению к покойному отцу. Перед его глазами стояли зимние вечера в синагоге реб Шоелки: миньян евреев сидит за столом и изучает Гемору. Старики в углах и у печи парами изучают законы и мидраши. Эти злые святоши спорят, кашляют и пыхтят, пока не задремывают. Оплывающие свечи над стендерами брызжут свечным салом, щелкают фитилями, как будто злясь на пыхтение обывателей. Временами старики посмеиваются друг над другом, пихаются локтями, добродушно шутят. Однако все они избегают меламеда реб Шлойме-Моту и издевательски называют его «понимающий бедного» [109] , потому что этот просвещенец — бедняк. Из-за этого отец сидит в углу, как в глубокой сводчатой пещере, и его мягкий печальный взор говорит о тяжелых мыслях про неудавшуюся жизнь. Тем не менее он не раскаивается в своих взглядах, диаметрально противоположных взглядам Махазе-Аврома. Хайкл знал, что отец ушел из мира, будучи верным убеждениям своей молодости, согласно которым избранный не должен отделяться от народа, а евреи не должны отделять себя от мира.

К двадцати годам у Хайкла были еще детские губы, мечтательный взгляд и круглое бледное лицо, похожее на полную луну. Но сложением и поступью он напоминал молодого грузчика с мощными плечами, тяжелого, как кусок свинца. Сколько ни погружался он в изучение Торы и сколько ни перенимал повадок ешиботника, веселые истории о парнях и девицах с Мясницкой улицы, словно чад из кухни, просачивались в его ночи и дни. Измученный грешными мыслями он ходил хмурый и трепетал от вожделения даже за изучением Геморы. Ребе ощущал запах потаенных желаний ученика и трудился с ним над Торой, чтобы спасти его и не дать оступиться. Но Хайкл читал и светские книги, и они еще больше разжигали его воображение. Временами он набрасывался на учебу, и ребе светился от удовольствия. Однако понемногу запретные книжки и греховное влечение к девушкам снова брали верх.

Время, когда он учился у директора ешивы реб Цемаха Атласа, оставило в нем тоску по резким словам мусарника. Поэтому Хайкл поехал на месяц элул к новогрудковцам в Нарев и остался там до праздника Суккос и даже после него. После возвращения на зиму в Вильну его еще больше давила пустота Поплавской молельни, в которой он терялся в каком-нибудь уголке. Но Хайкл утешал себя тем, что жить дома у мамы все-таки лучше, чем скитаться на чужбине, ходить оборванным и заросшим, недоедать, недосыпать и постоянно чувствовать уколы чужих взглядов, следящих, читает ли он еще недозволенные книги. Когда снова пришел месяц элул, он каждое утро после молитвы боролся с гласом шофара, напоминавшим ему, что приближаются Дни трепета, и тянувшим его в Нарев. В Новолетие Хайкл богобоязненно раскачивался в молитве в обывательской синагоге реб Шоелки. Однако соблазн дразнил его. Именно в Десять дней покаяния он трепетал от нечистых желаний сильнее, чем весь год. Неожиданно ребе посреди урока спросил, почему он не едет на Судный день в Нарев.

— Я как раз об этом думаю, — ответил ученик, вытирая пот со лба, измученный борьбой с самим собой.

— Если отправишься завтра ранним утром, то успеешь приехать в Нарев до молитвы «Кол нидрей». — И прежде, чем Хайкл успел хотя бы наскоро обдумать его слова, реб Авром-Шая уже пожал ему руку: — Поезжай. И пусть тебе сопутствует успех!

Ему показалось, что ребе попрощался с ним на всю зиму, а не только до конца Дней трепета. Он и прежде не раз чувствовал, что Махазе-Авром раскаивается, что взял его к себе. Но оставаться в Нареве на целый семестр Хайклу не хотелось. Поэтому в ночь накануне Судного дня он вертелся с боку на бок, думая, ехать или не ехать. Из гусятни во дворе до полуночи доносились крики людей, кур и петухов. Рядом с мясными лавками было настоящее столпотворение женщин, покупавших живых петухов для обряда капорес [110] и битую птицу для трапезы перед постом. Хайкл накрылся с головой одеялом и постарался заснуть. Вдруг мама посветила ему в лицо керосиновой лампой.

— Я вижу, что с тобой происходит. Ты не находишь себе места, потому что тебя тянет в ешиву, как в прошлом году. Но когда ты приезжаешь в ешиву, тебя тянет назад — домой и к ребе в Поплавскую молельню. В последнее время ты занимаешься учебой все меньше и шляешься без всякого дела или читаешь светские книжки ночи напролет, а потом еще и по полдня. Дай Бог, чтобы вместо всего обещанного, что ты, мол, растешь большим раввином, ты хотя бы остался хоть немного евреем. Поезжай на Судный день и на Кущи в ешиву.

Сын уселся на кровати и ответил, что если поедет в Нарев, то останется там на всю зиму. Так хочет ребе, и ему тоже хочется учиться в ешиве. В Вильне ему очень тоскливо без товарищей-ровесников. И как долго может продолжаться нынешняя ситуация, когда мать содержит его на заработки от своих корзинок?

— Дурачок, ради этого я ведь и тружусь, чтобы иметь возможность тебя содержать, — рассмеялась в ответ на его слова Веля и вытерла глаза: если его ребе и он сам тоже считают, что в ешиве ему лучше, то пусть он остается там подольше. Если он будет сидеть и изучать Тору в Нареве, ей будет в Вильне намного веселее, чем сейчас, когда она вынуждена смотреть, как он не находит себе места от тоски. У него или всё, или ничего. Или он не доверяет кошерности ее кухни и расспрашивает, в какой лавке она покупает мясо, или же она пребывает в страхе, как бы он не снял шапку вместе с арбеканфесом. Так пусть уж лучше будет всё, чем ничего!

Накануне Судного дня Хайкл собрал вещи и уехал. Усталый от того, что не спал ночь, он уснул в уголке вагона и проснулся только на пару минут, когда прошел контролер, проверявший билеты. Мимо его полусонных глаз проносились леса, деревни, колодцы, стада коров, сопровождаемые пастухами в широких шляпах. Все это уносилось назад в каком-то стремительном и озорном танце, как будто весь мир убегал от него по мере того, как он приближался к ешиве мусарников.

В Нарев он приехал за два часа до «Кол нидрей» и заехал на ту же квартиру, на которой останавливался год назад. Хозяйка была так поражена, что всплеснула руками и принялась звать домашних:

— Посмотрите, какой у нас гость!

Но из квартирантов-ешиботников в доме уже никого не было. Хайкл наскоро переоделся в честь праздника и отправился на кухню ешивы. По дороге он представлял большие глаза своих товарищей, когда они его увидят. Но и на кухне он не встретил сынов Торы, все уже закончили трапезу перед постом и ушли в ешиву. Только Мойше Хаят-логойчанин [111] , парень с длинной шеей, вытянутым лицом и стоящими торчком, колючими густыми волосами, сидел и жевал без аппетита. Его высокий и выпуклый лоб постоянно морщился, как будто он старался что-то вспомнить. Глаза были какого-то мутного цвета и казались сквозь очки вдвое больше, чем на самом деле. Разговаривая с кем-либо, он как бы заглядывал ему за плечи, словно опасаясь, что там стоит какой-то шутник и передразнивает его.

По своему прошлогоднему посещению Нарева Хайкл знал, что Мойше Хаят-логойчанин был из тех учеников, которых реб Цемах Атлас привел из России и которыми руководил до женитьбы. Когда-то логойчанин был из тех, кто ищет путь, но за последние пару лет испортился, и оставшиеся набожными товарищи избегали его. Он приходил только на кухню ешивы, чтобы поесть, а в остальное время валялся на кровати в квартире, где жил, или сидел в общинной библиотеке над светскими книгами, или шлялся один-одинешенек по огородам за городом. Когда такая жизнь надоедала ему, он снова начинал заходить в синагогу и прибивался к кружку парней, беседовавших между собой об учении мусара. Однако достаточно ему было прислушаться, как разговаривавшие замолкали: все знали его как насмешника. Теперь он, опечаленный, в одиночестве сидел на кухне. Он очень обрадовался запоздалому виленскому гостю, и после еды они вместе пошли в ешиву на «Кол нидрей».

Обыватели запирали свои дома в узких наревских переулках и с тяжелыми мешочками для талесов под мышками торопились в синагогу. Поскольку в Судный день нельзя носить башмаки на кожаной подошве, евреи расхаживали в калошах по кривому и острому булыжнику мостовых. На углах друзья пожимали друг другу руки, желали доброго года. Женщины в шелковых шалях, с праздничными молитвенниками, завернутыми в белые платочки, останавливались с соседками и, всхлипывая, целовались. Дети с большими тихими глазами, полными осознания серьезности вызывающего трепет часа, шли за родителями. Даже логойчанин шагал молча, захваченный общим настроением Судного дня, а виленчанин дрожал, как в лихорадке, от нетерпеливого желания встретиться со своими товарищами — сынами Торы.