Чтение онлайн

— Неправда. Я действительно потом оступился, «велика вина моя, непростительна» [127] , но когда я спасал вас для Торы, я совершал это ради Царствия Небесного. Все ученики, которых я тогда спас от красного вероотступничества, остались при Торе. Только вы, сын раввина, вышли на дурной путь да еще и портите других, — говоря это, реб Цемах бросил взгляд на Хайкла-виленчанина.

Логойчанин отвечал со злой улыбкой на вывороченных губах:

— В России вы обещали родителям беречь их детей; фактически же вы оставили их на произвол судьбы. После того как вы ушли в светский мир и женились на богатой, вы никогда не вспоминали, что надо бы послать какую-нибудь одежонку сыну логойского раввина или какому-нибудь другому ученику, которого вы притащили из России, чтобы он не гнил в своих старых тряпках. Глава ешивы сегодня в своей беседе говорил, что мир живет благодаря заслугам праведника, а праведник ничего не требует от мира. Может быть, рабби Ханина бен Доса обходился горшком сухих плодов рожкового дерева. Но точно так же, как я не хочу обходиться сухими плодами рожкового дерева и уступаю рабби Ханине место в раю, так и другие новогрудковцы, хотя они и хотят этого, не могут отказаться хотя бы от небольшой доли радостей этого света. Они завидуют парням из Мира, Клецка и Радуни, потому что в тамошних ешивах ученики получают лучшие квартиры, больше денег и целую одежду. «Ай-ай-ай, Отец наш, Царь наш, — молились эти искатели истины, кричали: — Караул, караул, мы хотим отказаться от хлеба и целых штанов, от „хлеба, чтобы есть, и одежды, чтобы одеться“» [128] . Они хотят, но не могут! — указал пальцем в пол Мойше Хаят, как будто там находилась подземная тюрьма, полная мусарников. — Сколько бы раз в день эти ищущие истины себя ни хоронили, твердя, что человек пришел в этот мир, чтобы обеспечить себя и других вечной жизнью, они все равно не могут отказаться от сиюминутных радостей, прежде чем вступить в вечную жизнь. — Мойше Хаят задрал голову к потолку, как будто и над ним находились тюремные камеры с новогрудковскими арестантами. — Я знаю одного похитителя детей, который говорит, что пошел на самопожертвование во имя Торы. Но он не захотел отказаться от пары сытых лет на содержании у тестя и поэтому отменил помолвку. Не так ли, реб Цемах?

Перепуганный Хайкл смотрел на валкеникского директора ешивы, стоявшего посреди комнатенки, опустившего голову и позволявшего себя попрекать.

— Вы наглец с медным лбом и с сердцем разбойника! Если бы заранее знать, что вы за человек, я бы с вами не пошел, — выругал Хайкл логойчанина.

Однако тот, засунув руки в карманы, ответил с издевкой:

— Вас мучает, что вас встретили со мной, и пугает всеобщее осуждение. Вы не сможете продолжать свои прошлогодние беседы, новогрудковцы не будут приходить в телячий восторг от ваших глубоких идей. Вы же приехали говорить, а не слушать. Правды о себе вы знать не хотите. Да разве кто-нибудь из местных просиживателей штанов понимает вас, чтобы говорить правду? Я тут единственный мусарник, понимающий, что такое сила духа. Я вам говорю, виленчанин, вы — простак, торопыга, легко возбуждающийся человек. Вас действительно можно легко зажечь, но прежде всего вы фантазер. Вы витаете в своих фантазиях и не хотите, чтобы туман рассеялся. Вы боитесь человека, который обожжет вас мыслью и прогонит фантазии, в реальности которых вы себя убедили. Потому-то вы на меня так злы. Я рассказываю вам больше, чем вы хотите знать. Но вы не всегда сможете оставаться глухи, учение о прояснении качеств не даст вам остаться глухим. Видите, виленчанин, как хорошо я разбираюсь в этом? Видите, на мне буквально пребывает дух святости, и я могу предсказывать будущее! Это я показываю своему бывшему преподавателю, как основательно я усвоил его уроки о том, как залезть ближнему в душу и сердце. Теперь представьте себе, сколько я пережил, когда он, мой учитель, меня препарировал и четвертовал, а я думал, что все, что он мне говорит, — правда.

— Я сам себя препарировал и четвертовал еще больше, а если вы мне подражаете, то вернитесь с покаянием, как это сделал я, — сказал Цемах Атлас.

Мойше Хаят подскочил, приблизив свое лицо к лицу бывшего директора ешивы:

— Я не верю в ваше возвращение с покаянием! Вы меня учили никому не верить. «Логойчанин, логойчанин, — кричали вы мне, — взвешиваете ли вы ваши добрые дела на весах Торы? Если к весам, на которых вы взвешиваете свои добрые дела, приклеилась песчинка своекорыстия, вы получаете ложный вес! Логойчанин, логойчанин, — кричали вы мне, — вы можете выполнять все заповеди и соблюдать все обычаи. Однако, если у вас при этом есть какое-то постороннее намерение, в истинном мире вам подадут мешок с вашими червивыми добрыми делами. Логойчанин, логойчанин, — кричали вы мне, — если вы видите кого-то стоящим, накрывшись талесом с головой, и раскачивающимся, с выпученными глазами, присмотритесь к нему, присмотритесь, не горит ли в его выпученных глазах нечистый огонек хитрого расчета. Присмотритесь, не являются ли его ойканье, его вздохи и хватания за сердце не более чем представлением. Присмотритесь и к вернувшемуся с покаянием, потому что для сластолюбца лить слезы и каяться — это тоже наслаждение» — вот так вы кричали на заседаниях «комитета», «кружка», «биржи», во время наших разговоров с глазу на глаз за полночь, а я хороший ученик! Если бы вы вернулись из светской жизни изголодавшимся по радостям этого света, тогда я, может быть, и поверил бы в ваше раскаяние. Но вы вернулись пресыщенным наслаждениями, и я не доверяю вашему раскаянию. Чтобы ваше показное раскаяние было услышано на Небесах, вы хотите, чтобы я пожертвовал собой? Я не хочу жертвовать собой ради вас!

— Я не прошу, чтобы вы жертвовали собой ради меня. Я предупреждаю, что вы раскаетесь так же, как раскаялся я.

— Тогда и вернусь с покаянием, а пока я хочу испытать то, что вы испытали, — ответил ему Мойше Хаят, побледневший и измученный этим препирательством. — Я знаю, что у меня не хватает мужества, чтобы сделать первый шаг в светский мир. Но становиться вновь религиозным я не хочу и не буду.

Цемах, ссутулившись, направился к двери, однако тут же выпрямился и снова повернулся к логойчанину, ткнул в него своим длинным пальцем и заговорил глухим голосом, как из подвала:

— Помните, вы будете раскаиваться! Как только вы войдете на кухню светского мира, вы увидите: «Не из уст ли Всевышнего исходят бедствия и блага» [129] . Человек все для себя берет собственными руками. Если вы уступите всего один раз, то с каждым днем будете уступать все больше и больше, как обжора с непомерно разросшимся желудком. Решение в ваших руках только в первый раз, пока вы еще не знаете тайн греха. Если вы позволите втянуть себя в это и поскользнетесь однажды, то будете и дальше спотыкаться, пока не упадете так, что переломаете себе хребет, как я. Тогда сами увидите, что преступление и наказание связаны, и вернетесь с покаянием. Но сначала возвращающемуся с покаянием горько, очень горько, потому что он постоянно думает о том, как он запутался, и о том, что, сделав над собой небольшое усилие, чтобы справиться со своими желаниями, он мог избежать больших страданий раскаяния. Такие мысли способны свести с ума. Нерелигиозный человек, если ему что-то не удается, не думает о том, что все связано в единую цепь и что виновен он сам. Однако вы изучали мусар и будете думать, что это вы, и только вы, виновны во всем. Так думаю про себя и я. Предупреждаю вас заранее: вы пожалеете!

— Вы лжете, вы вовсе не думаете, что в чем-то виноваты. Вы вернулись якобы с покаянием, потому что вы по своей природе авантюрист! — Мойше Хаят встал, вытянувшись на цыпочках и задрав голову, чтобы хоть как-то приблизиться по высоте к своему рослому наставнику. — В России вы вели войну с евсеками. В Польше носились, как черт, из города в город, чтобы основывать новые ешивы. Когда вам некуда было ехать и приходилось сидеть в Нареве, вам было смертельно скучно. Вам нужны сильные переживания. Не имея иного выхода, вы бушевали, мучая учеников, которых привели из России. Наконец вам надоело сидеть в своем шатре, и вы ушли, чтобы взбудоражить мир. Однако самое большое счастье пришло к вам, когда вы узнали, что ваша первая невеста умерла. Вы валялись в Амдуре в грязи якобы для того, чтобы выпросить прощение у вашего несостоявшегося тестя, но на самом деле хотели, чтобы мир еще больше кипел, говоря о вас. По этой же причине вы отправились в изгнание и прославились в качестве кающегося грешника. Я еще не знаю, как долго вы выдержите в вашей новой роли, потому что в душе у вас всегда пусто. Ваше сердце ноет и гонит вас искать новые переживания. Вы не ревнитель веры и не фанатик, как думают о вас мусарники, а просто-напросто авантюрист!

На губах Цемаха появилась мягкая улыбка, а его глаза смотрели со светлой печалью на наглого ученика. Он направился к двери, и Хайкл пошел вместе с ним. Логойчанин издевательски крикнул вслед виленчанину:

— Пару недель в год нетрудно быть мусарником. Надолго ли вы приехали? До окончания Кущей, как в прошлом году, или же на этот раз вы уезжаете домой сразу после Судного дня?

— На этот раз я приехал на всю зиму, — ответил Хайкл и поспешно вышел из комнаты, чтобы нагнать бывшего директора валкеникской ешивы.

Они вместе молча шагали по темным переулкам, пока не пришли на угол, освещенный фонарем.

— Я не представлял себе, что логойчанин способен наговорить такое, — оправдывался Хайкл.

— Я себе как раз это представлял. Я знаю его и знаю, что озлобление затемняет его разум, — Цемах говорил тихо, раскачиваясь, как будто задремывал, стоя в свете, падавшем от уличного фонаря. — Вы тоже, виленчанин, ни с чем не считаетесь, когда злитесь. Таким вы были, по крайней мере, в Валкениках. Может быть, теперь стали другим…

Они двинулись дальше и шли так, пока не добрались до двора общинного здания, в котором ученики и преподаватели ешивы молились в Дни трепета. Через большие окна пустого освещенного зала были видны несколько ешиботников, раскачивающихся над книгами мусара, как раскачиваются под ветром одинокие, оставшиеся в поле поздней осенью колоски. Реб Цемах собирался войти в здание ешивы, чтобы бодрствовать всю ночь. Прощаясь, он положил руку на плечо Хайкла:

— Глава наревской ешивы знает, что вы учились у меня в Валкениках. Сегодня после вечерней молитвы он спросил меня, как это получается, что вы водите компанию с логойчанином, и я ответил ему, что вы по своей природе — честный парень и доверяете каждому, кто выдает себя за друга. — На мгновение Цемах Атлас замолчал, словно задремал. Однако тут же встряхнулся от напавшего на него оцепенения и сказал Хайклу на прощание нечто странное: — Мы не виделись примерно три года. За это время я пришел к выводу, что основой веры является жалость. Даже веру в Бога у человека, в котором нет жалости, можно рассматривать как настоящее идолопоклонство… Идите, виленчанин, отдохните. Завтра будет трудный день служения и поста. К себе самому тоже не следует быть жестоким.

Хайкл смертельно устал от такого множества переживаний за какие-то часы с тех пор, как приехал из дома. Он едва переставлял ноги, идя на выделенную ему для постоя квартиру, и думал при этом, что бывший директор ешивы стал совсем другим. Как ругал его логойчанин, а он молчал! Логойчанин знал, что больше не принадлежит к ешиве, просто боялся уйти. Однако он, Хайкл, еще не знал, к чему принадлежит: к ешиве или к светскому миру, светский он или религиозный. Как будто он был каким-то животным, живущим и в воде, и на суше. Он должен был остаться в Нареве на весь семестр, чтобы выяснить наконец, к чему же он принадлежит.

Каков Судный день, таков будет и Симхастойре — так говорили у мусарников. Все ученики и преподаватели ешивы проводили исход праздника Симхастойре в доме главы ешивы. В передней было женское отделение. На накрытом скатертью столе стояли графинчики с искрящимся сладким вином и тарелки с яблоками, румяными, как щеки женщин, сидевших вокруг стола. Среди молодых женщин в модных шляпках, разукрашенных чепцах и красиво расчесанных париках были видны и головы девушек с черными, русыми и рыжими волосами, закрученными в кольца на затылках и заколотыми разноцветными гребнями. Это жены молодых новогрудковских раввинов привезли с собой обывательских дочерей на выданье. Девушки все время вертели головами, поправляли сложенные кольцами косы и обмахивали разгоряченные лица снежно-белыми платочками. Они отчужденно и немного напуганно смотрели по сторонам, а молодые раввинши с понимающими лицами выискивали взглядами женихов. Однако набожные парни редко заглядывали в женское отделение. А если сыну Торы все-таки надо было пройти через эту комнату, чтобы выйти на улицу, он проходил, опустив голову.