Чтение онлайн

Друсила же объяснила Дэнни, с чего эта хижина так роскошно оборудована и изолирована от мира. Тридцатилетняя Друсила была второй женой шестидесятилетнего Бэрта Катона. Бэрт построил дачу давно, еще при жизни первой миссис Катон. Когда-то он купил тысячу шестьсот акров леса, чтобы разбить его на участки. Однако поскольку Этель, первую миссис Катон, было невозможно переносить без систематических забав на стороне, он в великой тайне построил эту дачку — место для личных, специфических развлечений, о котором не прознала бы подозрительная Этель. Гнездышко находилось в восьмидесяти пяти километрах от Хэнкока — восемьдесят по шоссе номер девяносто, а еще пять по узкому проселку. Последний километр представлял уже частную полосу гравия. Распорядился подвести электричество, построить земляную плотину, и речушка превратилась в двухакровый пруд, затем привез аж из Толедо архитектора, который, вероятно, инстинктивно уловил требования Бэрта Катона. Строители из ближайшего городка выполнили все работы. Дача возвышалась на холме над прудом, из дома открывался превосходный вид на округу с другими холмами в отдалении. Здание имело форму параллепипеда, и было в нем всего две большие комнаты — гостиная и спальня. Между ними шел узкий коридор, в одном конце которого находилась маленькая кухня, а в другом — небольшая ванная.

Многочисленные окна в спальне и гостиной позволяли любоваться рукотворным озером. С деревянными панелями, оригинальным освещением, темной мебелью, изумительными цветовыми контрастами, переполненным баром в уголке, превосходной звуковой аппаратурой, низкими столиками, большими пепельницами — дом полностью отвечал запросам Катона. Уже поверхностный взгляд не оставлял сомнений в том, для чего он предназначался: огромная постель, обилие зеркал в спальне, отсутствие комнат для гостей, никаких помещений для прислуги. Друсила рассказала, что Бэрт привез ее сюда после смерти Этель, но еще до свадьбы, что в здешней округе он известен под именем мистера Джонсона и что один из шкафов набит фривольными, прозрачными халатами, пижамами, ночнушками.

Дом в последние годы жизни Этель служил Бэрту Катону убежищем, где он мог укрыться от ее укоризненных взглядов, укромным местечком, о котором она не знала и не могла его накрыть. Пару раз он приезжал сюда один, но обычно появлялся в сопровождении женщин.

Когда Этель Катон в возрасте шестидесяти одного года скончалось, оставив мужа, женатого сына и замужнюю дочь, Бэрту Катону исполнилось пятьдесят шесть лет. Коренастый, смуглый, смахивающий на медведя, громогласный, мужественный, общительный, с необузданными капризами, он пользовался в Хэнкоке авторитетом и занимал определенное положение. Хотя все знали, что Этель принесла мужу солидное приданое, не менее хорошо было известно, что сообразительный, хваткий, порой жестокий Бэрт и сам основательно приложил руки к делам. Поговаривали, ее состояние возросло втрое.

Через два года после смерти Этель пятидесятивосьмилетний Бэрт Катон без особого шума женился на Друсиле Дауни, двадцативосьмилетней дочери Кол-дера Дауни, непрактичного дельца из хорошей семьи, который испытал некоторое смущение, когда ему представили зятя, старше его самого на восемь лет. Однако с радостью был готов избавиться от Друсилы: это была уже третья ее свадьба. Первая настигла ее в семнадцать лет, и жертвой оказался боксер с весьма неподходящим прозвищем Розовый Леопард. Супружество завершилось разводом. Вторично вышла замуж в двадцать два года за тихого юношу двадцати шести лет, многообещающего юриста крупной фирмы в Хэнкоке, и брак прервался через три года, когда молодой супруг наложил на себя руки.

Колдер Дауни надеялся, что Бэрт Катон справится с Друсилой — предполагал в нем силу, которая одержит верх над его дочерью. Темноволосой, беспечной, с пышными формами и горячей кровью — женщиной, которая слишком много пила, ездила с сумасшедшей скоростью, постоянно занимала деньги у родственников, ложилась в постель с любым, кто приглянется, одевалась, как вздумается.

Через два года после свадьбы, после продолжительных и бурных медовых недель, проведенных в отделанном заново особняке, у Бэрта Катона случился инфаркт. За четыре месяца врачи поставили его на ноги. Он похудел на двадцать килограммов, седина покрыла каштановую некогда шевелюру, и выглядел он сникшим, одряхлевшим настолько, что страшился даже нагнуться за шляпой, свалившейся на пол. Это был тот год их жизни, когда Друсила достигла точно половины его лет. Инфаркт превратил Бэрта Катона в старика, часто размышлявшего о смерти и не находившего в себе сил, чтобы примириться с ее неизбежностью. Для человека с его интеллектом он поразительно долгое время жил с глубоким убеждением, что не принадлежит к смертным. За время вынужденного отдыха его деловые операции, и раньше весьма сложные, запутанные, оказались под угрозой. У него всегда с избытком хватало энергии ежеминутно держать под контролем большинство коммерческих начинаний. А за недели, проведенные в постели, сорвалось несколько серьезных, выгодных сделок. Он не снабдил детальными инструкциями свою юридическую службу — в результате консультанты ничего не предпринимали. Еще до болезни суммы налогов поглотили всю полученную накануне прибыль, ему пришлось даже расстаться кое с чем из недвижимости, чтобы заплатить хотя бы часть налогов.

Постепенно возвращаясь от врат смерти, Бэрт обнаружил что к жене, которую раньше боготворил, теперь не испытывает никаких чувств. Ему уже не требовалось подчинять ее своей воле. Знал, что слишком много пьет, бесится со скуки, ввязывается в разные истории. Казалось невероятным, что менее года назад, выведенный из терпения, он перекидывал ее через колено и, не обращая внимания на крики, проклятия, удары, задирал юбку, стягивал нейлоновые трусики, со смехом и явным наслаждением хлестал крепкой ладонью по молочно-белым ягодицам до тех пор, пока боль не пересиливала у виновницы злость и она не рыдала с покорностью и раскаянием ребенка, сознающего, что наказание заслужено. Несколько дней после того она с особой осторожностью садилась на стул и была необычайно послушной и любящей. Тогдашний Бэрт сожалел даже, что не применял в свое время этот мудрый способ усмирения в отношении Этель.

Оправившись после инфаркта, он передвигался теперь осторожно и тяжело, как ходят старые и боязливые люди, и представлялось невероятным, что когда-то умел держать Друсилу в узде. Теперь она казалось еще крупнее и выше, вроде и голос стал громче. Не обращая внимания на ее причуды, старался не слышать, не замечать жену, желая одного — чтобы оставила его в покое. Друсила не входила в разряд вещей необходимых и серьезных. Серьезными и важными стали заботы о деньгах, спокойные и логичные размышления о них.

Теперь он много времени проводил с Полом Вэрни, которого тоже постигли крупные неудачи в делах. Обоим было ясно: необходима экстраординарная, но надежная операция — такая, которая за чрезвычайно короткое время принесет очень высокую прибыль, и прибыль наличными, недосягаемую для налоговой инспекции.

Никакие иные сделки не имели для них смысла.

Пол нашел такой способ и завязал необходимые контакты. Бэрт Катон боялся рисковать. Еще больше страшился доконать сердце постоянным напряжением и волнением: никогда еще он не брался за такую опасную и незаконную операцию. Но пересилил себя. Пол взялся за дело. И однажды вечером Бэрт, измученный депрессиями, опасениями, в поисках понимания и поддержки, рассказал все Друсиле.

А через две недели та рассказала Дэнни, правда, открыла ему не все. Просто ей хотелось его поразить, передала в общих чертах. Не собиралась раскрывать подробности, имена, однако в конце концов, нервно хихикая от возбуждения, выложила все.

Дэнни, загасив сигарету, выбрался из огромной постели. Подойдя к окну, посмотрел на градусник снаружи — семнадцать. А вода еще холоднее, наверно. Миновав гостиную, вышел нагишом на маленькую террасу, выложенную плиткой. На камнях, светлой доске металлического столика, плетеных стульях — всюду лежали пламенеющие октябрьские листья. Он спустился по тропинке к озеру — могучий, крепкий мужчина со светлой растительностью на теле. Пробежавшись по пристани, без колебания бросился в ледяную воду, равномерно работая руками, доплыл до середины и, не теряя темпа, вернулся на берег. Дрожащий, вбежал в дом, кутаясь в большое полотенце с монограммой «К». Побрившись, надел шоколадного цвета брюки, белую спортивную рубашку и желтый кашемировый жилет, подаренный Друсилой.

Тщательно приготовив обильный завтрак, вынес поднос на террасу, на солнышко. Целый час протянул за кофе с сигаретами, заставляя себя успокоиться, пересилить волнение. Вэрни придется принять его правила, будет вынужден участвовать в его игре — у него нет выбора. А для Дэнни речь идет о многом. Все должно получиться; и он тогда уедет подальше от вездесущего ничтожества Кифли.

Он всегда мечтал о такой возможности. И никогда не верил, что будет настолько близок к ее достижению. Пока Дэнни в мае не выпустили, он многое передумал. Раздумья были окрашены горечью: сознавал, как немногого добился в жизни. В тридцать два года ему нечем гордиться. Знал, что Кеннеди в конце концов снова затянет в свою шайку — для него найдется грязная работа. Всегда ведь нужен громила за несколько долларов в неделю. И в конце неизбежно, неумолимо маячила четвертая отсидка. И клеймо рецидивиста. И долгие, долгие годы заключения. Кеннеди ничего не стоило поручить своим пронырливым юристам обеспечить надежного адвоката. Но ради Дэнни он не пошевельнет и пальцем.

Оказавшись на свободе, стал служить у Грэнуолта, очень осторожно и тактично отвергая все предложения парней Кеннеди. Но бежали недели — и его охватывало недоброе предчувствие, что рано или поздно придется вернуться в организацию. Другого выхода он не видел, хотя придумывал и отвергал дюжины планов, как провернуть операции в одиночку.

А затем в последнюю неделю июня попал на вечеринку, устроенную одним из местных чиновников, у которого были прочные связи с Бухардом и Кеннеди. Поэтому увидел здесь много знакомых лиц. Парни Кеннеди полагали, что его возвращение в родное стойло — всего лишь вопрос времени. На вечеринке он встретил Друсилу Катон — случилось это уже в конце веселья. Спутник ее напился до бесчувствия, и его пришлось уложить в спальне рядом с другими потерпевшими. Друсила оказалась крупной, красивой, полной жизни тридцатилетней брюнеткой с решительным характером; ее голос и манера речи напоминали ему Кэтрин Хепберн.