Чтение онлайн

Власть «патриарха» состояла в праве апелляции, праве аннулирования решений и иногда в праве вмешательства во внутренние дела провинциальных митрополий. За исключением Египта, где не было митрополитов, патриарх уже не утверждал избрание всех епископов, но только митрополитов.

Уже до Никейского Собора у Римской Церкви был особый престиж в христианском мире. Как мы говорили выше, речь шла не о «власти» одной Церкви над другими, но об «авторитете», узаконенном не только фактом основания ее апостолами, но также ее старшинством, численным превосходством и несравненным престижем столицы. Ни одна из этих позиций сама по себе не могла бы дать римскому епископу особое преимущество, но вместе взятые, они ставили его в исключительное положение. Что касается Церкви новой столицы Римской империи, она заняла свое место среди великих Церквей христианского мира благодаря другому «фактору»: реальному, непосредственному доступу константинопольского епископа к императору.

Это преимущество Константинополя не рассматривалось современниками как уклонение в цезарепапизм, что утверждали впоследствии римско-католические историки. Оно лишь показывало, что каждая Церковь может играть главенствующую роль в христианском мире в том случае, если ее авторитет признается другими Церквами. Второй Вселенский Собор (381 г.), который был созван в Константинополе, дал этой особой роли епископа новой столицы официальное обоснование: «Константинопольский епископ да имеет преимущество чести по римском епископе, потому что град оный есть новый Рим» (правило 3) [446] . Таким образом, за столицей признавались не какие-то особые права, но «преимущество чести» и особый авторитет (но не власть). Возросшее значение Константинополя не было результатом соперничества с епископом «ветхого Рима», первенство которого не оспаривалось; оно было направлено против Александрии, которая по-прежнему претендовала на второе после Рима значение как в гражданском, так и в церковном плане.

Тем не менее в отношении Константинополя совершался процесс, который мы прежде наблюдали в случае с Александрией и Антиохией: их авторитет постепенно преобразовывался в юридическую власть, которую окончательно и официально подтверждали соборы. Подобным образом и Константинополь приобретал на законных основаниях преимущественное положение среди других «патриархатов». Его «авторитет», утвержденный в 381 г., был продемонстрирован частыми вмешательствами в церковные дела трех гражданских диоцезов – Фракии, Асии и Понта. Святой Иоанн Златоуст был одним из самых активных защитников этих вмешательств. Наконец, Халкидонский Собор 451 г. определил законные границы власти Константинополя: подобно Риму, Александрии и Антиохии, его власть распространялась на определенные диоцезы; епископ столицы должен был отныне утверждать архиерейские выборы митрополитов на этой территории (правило 28). Эта власть была определена по аналогии между двумя Римами: «…праведно рассудив, да град, получивший честь быть градом царя и синклита и имеющий равные преимущества с ветхим царственным Римом (мы согласны с отцами Собора 381 г. по поводу нового Рима), и в церковных делах возвеличен будет подобно тому, и будет второй по нем» [447] .

Экклезиология, которая стоит за этим текстом Халкидонского Собора, абсолютно ясна: все Церкви между собой равны; первенство может признаваться только в том случае, если оно базируется на реальном авторитете, который имеет та или иная Церковь. Так, Риму принадлежало первое место и соответствующие ему некоторые права. Константинополь должен пользоваться теми же правами, основанными на уже существующем авторитете, который город приобрел вследствие пребывания в нем императора.

Святой Лев, папа Римский, отказался признать 28-е правило Халкидонского Собора. Но интересно отметить, что тексты, содержащие его протест, не столько настаивают на правах Рима, сколько Александрии и Антиохии, утвержденных Никейским Собором. Вероятно, св. Лев признавал, что «преимущество чести» не имеет юридических дополнений, за исключением тех случаев, когда они были официально утверждены соборами: его главный аргумент – Никейский Собор, а не «права» Рима.

9-е и 17-е правила Халкидонского Собора признавали права Константинополя принимать апелляции и пересматривать решения по церковным делам; здесь тоже усматривается параллель с Римом, за которым на Сардикийском Соборе были признаны аналогичные права. Наконец, в VI в. столичный епископ принял титул «Вселенский патриарх». Этот титул не умалял первенства Рима, равно как и его права; он только подчеркивал политическую основу его преимуществ, которые были тесно связаны с преимуществами главы христианской «ойкумены», христианского императора Константинополя. Так, титул «Вселенский» применялся не только по отношению к «всеимперскому» собору, но и к некоторым должностным лицам в Константинополе, например вселенскому «Учителю», главе Константинопольского университета.

Итак, мы видим, что в V в. в христианском мире прочно установилась так называемая система пентархии: пять «патриархов» разделили «ойкумену» между собой, и во времена Юстиниана их сравнивали с «пятью чувствами» империи. Их представительские права были одинаковыми, но все они признавали «первенство чести» и исключительный авторитет Рима. Однако на Востоке это первенство никогда не абсолютизировалось: вероятность того, что папа может впасть в ересь, допускалась единодушно. Так, Шестой Вселенский Cобор (681 г.) не остановился перед тем, чтобы осудить память папы Гонория, который поддерживал, хотя и невольно, ересь монофелитства.

Большинство разногласий, которые возникали между Римом и Константинополем в IX и XI вв., сегодня нам представляются очень незначительными. Кого-то может удивить, что такие различия могли послужить поводом к величайшему раздору в христианстве. Но за этими различиями стоят глубокие расхождения, которые в свое время понимали очень немногие (разумеется, кроме великого патриарха Фотия): у обеих частей христианского мира были разные представления о способе преодоления трудностей. Для Запада высшим критерием и судьей был Рим, в то время как Восток оставался верным концепции церковной «соборности», признавая при этом первенство Рима и его исключительный, хотя и неофициальный, авторитет в церковных делах. Благодаря выдающимся усилиям патриарха Фотия и папы Иоанна VIII конфликт IX в. был окончательно разрешен на соборе 879–880 гг. В ХI в. отсутствие единого подхода оказалось фатальным.

Мы не знаем точной даты окончательного разрыва между Римом и Константинополем. Вероятно, это случилось в начале XI в., когда германские императоры окончательно навязали Римской Церкви, находящейся в крайнем упадке, догмат о Filioque. Так единство веры Востока и Запада было разрушено. События 1054 г., которые обычно рассматриваются как собственно раскол, на самом деле были неудачной попыткой прийти к соглашению, предпринятой по инициативе византийского императора.

Две половины христианского мира уже говорили на экклезиологически разных языках. Обвинения в «варварстве», выдвигавшиеся византийцами в отношении Запада (что можно было оправдать с человеческой, но не с христианской точки зрения), и фантастическое невежество предводителей Римской Церкви (по мнению папского легата Гумберта, Filioque было частью подлинного текста Символа веры!) были теми «внебогословскими факторами», которые способствовали продолжению разрыва.

На уровне церковной организации раскол имел очень важные практические последствия для Восточной Церкви: первенство чести и право апелляции стало исключительной привилегией Константинопольской Церкви – «нового Рима». Так церковь подтверждала свой основной догмат об онтологическом тождестве Поместных Церквей: первенство не является прерогативой того или иного конкретного престола; оно вверено Церкви, которая может использовать его надлежащим образом, оставаясь при этом верной православию. Однако не вызывает сомнений, что на уровне церковной организации, которая нас сейчас преимущественно интересует, утрата церковной власти за пределами политических границ империи привела к еще более тесному единению церковного административного управления с Византийским государством, а позднее – с национальными монархиями христианских стран на Востоке.

В течение всего периода между XI и XV вв. Константинопольский патриархат был, несомненно, центром православного мира. Но, как и в прежние столетия, Церковь продолжала руководствоваться старыми канонами и патриарх никогда не претендовал на какую-либо непогрешимость или на авторитет, превышающий решения Вселенских Соборов. Иногда вызывает удивление, почему в этот период не было созвано ни одного Вселенского Собора? Причина очень проста: концепция «ойкумены» была политической идеей, к которой прибегали для описания вселенской Римской империи, а православный император Константинополя продолжал (по крайней мере, официально) быть ее главой. В принципе эта империя включала и Запад. Если бы он созвал Вселенский Собор без участия Западной Церкви, то это бы означало, что константинопольский монарх отказывается от своих прав на всю империю. В двух случаях он согласился на объединенные соборы такого рода, назвав их «Вселенскими»: соборы были проведены в Лионе (1274 г.) и во Флоренции (1439 г.), но они провалились, а их результатом стало только дальнейшее углубление раскола.

Между тем отсутствие Вселенских Соборов не означало, что Православная Церковь не была способна проводить богословские дискуссии или выносить вероучительные определения. Она поступала так несколько раз. Например, соборы 1341, 1347, 1351 и 1368 гг. определили православное учение о благодати, и их решения (включенные в Синодик Православия и богослужебные книги, использовавшиеся в Церкви) были признаны официальной доктриной православия. Можно привести и другие примеры. Так, Церковь заявляла о том, что ее учение не связано только с постановлениями Вселенских соборов и что определять это учение можно и должно каждый раз, когда возникает необходимость защищать православие, ибо единственный защитник истины – это Дух Истины, Который верен Церкви.