Чтение онлайн

Как и прежде, константинопольский патриарх продолжал быть епископом столицы империи. Его власть, следовательно, была тесно связана с властью императоров, и византийская «теократия» была своего рода «диархией» императора и патриарха, «двух самых важных лиц в государстве», как говорит в Эпанагоге патриарх Фотий [448] . Было бы ошибкой, однако, рассматривать византийское государственное устройство как цезарепапизм. Даже после отделения от Рима Церковь не выказывала преданности государству, но заключила то, что о. Александр Шмеман назвал «догматическим союзом». Император обладал официально признанным правом определять границы патриархатов и церковных провинций; ему часто принадлежал решающий голос при выборе патриархов; но у него не было власти над канонами и догматами, принятыми церковью. Так, несколько императоров были наказаны лишением церковного общения за нарушение церковных правил: Лев VI за свой четвертый брак, Михаил VIII за предательство православия и унию с Римом.

Авторитет византийского патриарха оставлял других восточных патриархов в тени – патриархов Александрии, Антиохии и Иерусалима, живших в странах, где господствовал ислам. Но формально он никогда не оспаривал их прав.

Когда сам Константинополь в 1453 г. окончательно оказался под турками, авторитет патриарха «нового Рима» даже усилился. Новые мусульманские правители наделили его гражданскими и юридическими правами над всеми христианами Османской империи, за которых он стал ответственным перед турецким правительством. Это решение турок, не изменяя его канонических прав, давало патриарху очень большую власть, которая, правда, часто контролировалась государством.

Одна из славных страниц истории православного византийского христианства – это его миссионерская деятельность на Севере. Начиная с IX в. целый ряд славянских народов был крещен греческими миссионерами, и они получили в наследство культуру христианского Востока. Одной из неизбежных составляющих этого наследства была византийская политическая система. Теоретически Византийская империя не была национальным государством, но универсальным Градом Божиим на земле. По многим поводам императоры торжественно обращали внимание на свой статус владык над всеми христианами. Только благодаря этому статусу Вселенская Церковь признала их как защитников, и они созывали Вселенские Соборы. В действительности, однако, Византийская империя уже с VII в. стала монолитным греческим государством. Национальный характер Византийского государства после VII в. требовал от миссии универсализма, к которому оно стремилось, большей деликатности, поэтому новым славянским государствам, Сербии и Болгарии, византийское наследие преподносилось как привлекательное для них же самих. В своих столицах они создали конкурирующие малые «Византии». Когда позволяла политическая и военная ситуация, они заходили так далеко, что даже провозглашали вселенскую православную империю для самих себя. На деле, конечно, они создавали национальные Церкви, которые жили независимой жизнью, признавая при этом «преимущество чести» восточных патриархов. Таким образом византийская теократия постепенно перерождалась в церковный национализм.

Византийский патриарх признавал за новыми Церквами право самостоятельного выбора епископов и первоиерархов – право, которым с некоторых пор обладали Восточные Церкви, такие как Кипр и Грузия. Но всякий раз, когда позволяла политическая ситуация или военные успехи, Константинополь подавлял политическую и церковную независимость, которую он скрепя сердце допускал, и восстанавливал власть «нового Рима» на Востоке. Последний раз это удалось уже при турках, когда султан поставил патриарха главой православных христиан Османской империи.

Следовательно, то негодование, которое изливали на Византию современные историки славянских стран, понятно, но оно может быть оправдано лишь отчасти. Они часто забывают о том, что «национализм» в современном смысле слова был неизвестен в Средние века ни на Востоке, ни на Западе. Тогда все принимали принцип вселенского христианства, выраженный единой империей. «Национальная» независимость в то время создавала «беспорядок», противоправный с христианской точки зрения. Следовательно, император и византийский патриарх формально имели право положить этому конец. Их политика, бесспорно, благоприятствовала одной нации в ущерб другим, но эта «оборотная сторона медали» была только иллюстрацией упадка самой «идеи теократии», и этот упадок был усугублен зарождением национализма, как греческого, так и славянского.

Отношения России с византийской матерью-церковью никогда не были такими же, как у балканских славян. Киевское государство стало христианским княжеством в Х в., но до XV в. не обладало церковной независимостью, хотя попытка в этом направлении была предпринята уже в самом начале его существования. Будучи весьма удаленной от Византии, Россия ощущала верховную власть Константинополя в меньшей степени, чем Болгария и Сербия, и не восставала против нее. Таким образом, митрополиты Киевские всегда назначались византийским патриархом и всегда – за редким исключением – были греками.

Эта система церковного управления имела глубокие последствия для дальнейшей судьбы русского христианства. Византийская Церковь, которая стремилась сохранять непосредственную власть над необъятными северными землями, не благоприятствовала поставлению местных епископов, русских по происхождению. Греческий митрополит, который жил в Киеве, во Владимире и позднее в Москве, был на самом деле единственным главой огромного диоцеза, и права русского духовенства, находящегося под его контролем, были строго ограничены. Такова природа централизма Русской Церкви, совершенно противоположного древним правилам и практике восточных и балканских Церквей.

В XIV–XV вв. ситуация в России совершенно изменилась. Русская Церковь была разделена на два митрополичьих округа: Киевский в Великом княжестве Литовском (которому вскоре будет суждено слиться с Польским королевством) и Московский. Киевский митрополичий округ оставался подчиненным Константинопольскому патриархату до XVII в. Московский митрополичий округ стал «автокефальным» в XV в., а в XVI в. был возведен в ранг патриархата.

Московская Церковь унаследовала экклезиологическую централизацию, насажденную византийской администрацией. Патриарх был удостоен пятого места (после Константинополя, Александрии, Антиохии и Иерусалима); так был установлен один из столпов нового государства, которое претендовало быть наследником вселенской христианской империи – «Третьим Римом». Но «симфония» между Церковью и государством (идеал византийской теократии) в России никогда не была осуществлена. Задолго до Петра Великого – вопреки всеобщему мнению – московские цари заимствовали свою политическую идеологию скорее с Запада, чем из Византии. Средневековье закончилось. Обретя самостоятельность и заключив союз с Московским государством, Русская Церковь потеряла поддержку далекого константинопольского патриарха и оказалась подчиненной государству до такой степени, какая вообще была неизвестна Византии. Среди патриархов было всего несколько выдающихся личностей, которые умели отстаивать свою волю перед государством. Самым знаменитым был, несомненно, Никон в XVII в., который провел в России реформу богослужения, чтобы привести русскую практику в соответствие с современной ему греческой; в течение нескольких лет он действительно был хозяином России.

Чтобы исключить подобные прецеденты, Петр Великий в начале XVIII в. упразднил патриаршество (тем самым пренебрегши канонической традицией) и заменил его Святейшим Синодом. Это учреждение было смоделировано по типу церковной организации протестантской Европы; оно было неотъемлемой частью государства (параллельное Сенату), и его решения должны были представляться для одобрения царю. Государственный чиновник, обер-прокурор, присутствовал на заседаниях Синода (состоявшего из ограниченного числа епископов и священников), и он был подлинным главой синодальной администрации. Эта администрация еще больше подчеркивала централизм Церкви, обращенный к анонимному коллегиальному учреждению, строго контролируемому государством. Русские епископы никогда не имели тесных контактов со своими епархиями, которые были слишком большими и слишком несамостоятельными; после Петра Великого они стали чиновниками синодальной администрации и часто, вопреки канонам, переводились с одной кафедры на другую.

Такое положение дел продолжалось до 1917 г. С конца XIX в. общественное мнение единодушно требовало реформы, и особые комиссии провели в этом направлении большую работу. В силу этого Русская Церковь была лучше подготовлена к противостоянию революции, чем обычно думают. Собор, созванный в Москве в 1917–1918 гг., тщательно реформировал церковное управление, восстановил патриаршество, постановил, чтобы епископы избирались народом, а мирянам предоставлялись широкие возможности участия во всех сферах церковной жизни. Но Собор не восстановил в России епископское устройство ранней Церкви: епархии оставались по-прежнему слишком обширными, и патриаршая администрация, в которую входило несколько светских лиц, по-прежнему имела право покушаться на некоторые традиционные права местных епископов. Реформы 1917–1918 гг. были вдохновлены идеалом соборности, но предпочли выражать его через национальное «демократическое» управление, а не восстанавливать связующее звено между местным епископом и Церковью. И пусть эти реформы и не восстановили некоторых канонических основ ранней Церкви, они открыли пути к их возрождению.

Обстоятельства не позволили полностью осуществить эти решения. Когда в 1945 г. был восстановлен Московский патриархат, эти начинания были официально отменены и заменены абсолютной властью патриарха, которая была столь же суровой, что и власть Св. Синода. И сегодня управление Русской Церкви имеет два отличия от того, что мы видим на Востоке и на Балканах. Во-первых, в Русской Церкви централизованный порядок, который ставит епископов в большую зависимость от патриарха; он имеет право, после формального утверждения малым Синодом, перемещать епископов, награждать их или принуждать уйти на покой. Второе отличие состоит в том, что в Русской Церкви очень мало епархий (только 69 на примерно 100 миллионов православных христиан [449] , в то время как в Греции 81 епархия на 7 миллионов верующих); следовательно, русский епископ – администратор в широком смысле слова, его контакты с паствой – случайны.