Чада, домочадцы и исчадия
Шрифт:
Я глянула на закрытое ставнем окошко, и сглотнула.
На улице по-прежнему было холодно, темно и страшно.
Я поколебалась, сжимая в руке светильник и представляя, как моментально останусь без света, стоит мне только высунуть нос наружу. На дворе-то еще ничего, там охрана красненьким подсвечивает — а в конюшне? Где я там что искать буду?
А пропади ты пропадом!
Не пойду никуда! Ничего страшного, до утра долежит — не развалится!
Я решительно поднялась по лестнице, вошла в горницу…
И обомлела.
Колдовская книга важно возлежала на столе, а под нею лежал платок, в который я сама завернула ее днем — разглаженный, без складочки.
Да. Дождешься, пожалуй, чтобы такая пропала!
Глава 7
Староста Малых Елей, Егорий Никодимыч, был угрюм. Да и как не быть угрюму, когда односельчане недовольны, а ветер в ставни колотится и лютует так, что за крышу избы боязно становится — того и гляди, унесет (а у соседа Бурка забор так-таки и унесло, да и поделом — говорили ему, что не ладно ставит!).
У самого Егория Никодимыча, впрочем и забор, и ставни, и крыша ставились на века и сделаны были на совесть — а оттого покамест стояли.
Только это и утешало…
Жена молча возилась с посудой у печи — молча-то молча, она с самого ухода Премудрой ни словом мужа не попрекнула, да только, собирая ужин на стол, ухватом орудовала в печи так, что взрослые сыновья головы в плечи втягивали с опаской.
Паранька так-то баба справная, додельная. И хозяйка хваткая, и место свое знает, опять же. Но и себя понимает тоже: если уж закусит удила, то только держись!
Крынки в лохани звякали с испугом.
А Егорий Никодимыч что, Егорий Никодимыч уже и сам не раз пожалел, что взялся вдруг поучать Премудрую! И ведь мог бы сообразить: ведьма-то молода, ясное дело, что молодость любое сомнение в себе за личную обиду примет. А ежели прилюдно? То-то и оно!
Вот и вышло, что он и ведьму озлил, и сам дурнем выставился…
Ежели погода вскорсти не уляжется, придется ехать, каяться да прощения просить. А раз не за помощью явится, а вину заглаживать, то и дар поднесть придется куда как богаче: ткани дорогой отрез, бусы...
Бус было жалко. Бусы он дочери младшей, любимой, на приданое держал.
Эх, насколько же проще живется там, где граничную черту колдуны держат! Это с ведьмой только успевай угадывать, в какую сторону блажь бабья нынче повернет, а с колдуном-то всех забот — знай, за девками, в пору вошедшими в приглядывай!
Потом вспомнил староста дочь свою Аксютку, озорную да проказливую...
Вспомнил, да и вздохнул: нет уж, и под Премудрыми славно живется! А отрез, бусы — что, дело наживное!
Ветер ухнул совсем уж жутко, и староста мысленно прибавил к подарку плат богатый, узорчатый.
Ночь прошла беспокойно: ветер дергал двери, колотился в ставни всяким сором, завывал в печной трубе, что осерчавший домовой, пугал малых внуков. Да и взрослым достало беспокойства ворочаться по лавкам.
А к утру в деревне наново взбесились псы — в самый глухой час, до рассвета и петушиного крика.
Взвыли, заходясь в ярости на дальнем краю деревни, заскулили в страхе те, кому выпало жить в ближних к лесу подворьях — и смолкли.
Глухо шлепнуло.
А затем снова зашлись остервенелым лаем собаки, но теперь в их перезвоне явно слышалось облегчение.
Параня под боком у мужа бормотала молитву, творила обережные знаки…
Младший сын всегда был неугомонным неслухом, вот и теперь завозился на лавке, поднимаясь.
— Куда? — грозно вопросил Егорий Никодимыч.
— Я выйду. Гляну.
— Сам выйду, — отрезал староста. — Дома сиди.
Заворочался, как разбуженный зимой медведь, одеваясь. Цыкнул на запричитавшую жену. Да и вышел из избы в глухой рассветный час, прихватив в сенях кстати оказавшийся колун.
В деревне было тихо: не мычала, не блеяла скотина, не стучали подойниками вставшие к буренкам бабы — рано.
Только праворуч стукнула избяная дверь. Скрипнула слева калитка. От подворья Демьяна-гончара тоже кто-то шел. Мужики, прихватив кто вилы, кто ломик, а кто попросту вытащив кол из плетня, стягивались к избе старосты.
А когда настороженная толпа, ощетинившись дрекольем, выбралась к подозрительному месту, старый, матерый вепрь, задранный кем-то и перекинутый в деревню через частокол, успел уже и остыть.
Ночь прошла муторно. Сперва я беспокойно ворочалась мягких перинах, а когда все же уснула, сон был мешаниной разрозненных образов о том, что меня беспокоило: безнадзорная квартира, злая, как черт, начальница на работе, брат Сережка, устало ругающийся с очередным прорабом своей бесконечной стройки…
Он спохватится не скоро: не слишком-то часто мы в последнее время с ним общались.
Уже под самое утро приснилась подружка Лялька. У себя на кухне, знакомой мне до последнего межплиточного шва, она сидела за столом, и покачивая головой, цокая языком, быстро-быстро раскладывала карты из потрепанной колоды. Карты глумливо шлепали рубашками о керамогранит столешницы, Лялька сводила черные брови (забыв про морщины и дороговизну ботокса), цыкала зубом и богатый Лялькин бюст, затянутый в алый халат, нервно колыхался.
Все верно: если меня кто и станет искать, то в первую очередь она.
Хотя после получения диплома меня засосало в пучину трудоустройства и собственно труда, а Ляльке ее семейка пыталась навялить очередного жениха, чернокудрого и златозубого, так что подруженька заперла дом родной и ушла в подполье, пережидать смутные времена, и созванивались-списывались мы с ней нынче не каждый день.
Так что сон не в руку: встревожиться она вряд ли успела.
Новый день начался с крика петуха-смертника, хмурого рассвета и осознания, сколь малому количеству людей я на самом деле нужна.
В этот раз вода в лохани для умывания была даже теплой. Хотя я и не жаловалась домовому на температуру в прошлый раз — заметил, поспешил угодить.
А капризная гостья все равно недовольна.
Обтираясь влажным полотенцем, я хотела утренний душ. И пенку для умывания. И крем — дневной, ночной и для тела. И…
И плакать.
Стиснула зубы, сглотнула спазм.
Держись, Ленка. Ты обязательно выберешься!
Свежая рубаха — из запасов предшественницы — ждала, заботливо раскинутая на сундуке. Рядом с моими джинсами, заботливо вычищенными, лежала… ну, наверное, юбка с запахом — из тех, что оборачиваются вокруг талии и завязываются поясом. Длинная, из-под нее только носки сапожек будут выглядывать — сапожки тут же нашлись, нарядные, вышитые.