Чтение онлайн

Очень хотелось домой, в свою ипотечную однушку в многоэтажном человейнике, из которой не видно ни закатов, ни рассветов, и даже звезд над городом ночью не разглядеть сквозь световое загрязнение.

На книгу, лежащую ровно по центру стола, смотреть не хотелось.

Толстенная, с мое бедро, да еще в металлической окантовке — я вдруг усомнилась, что смогу поднять ее, если вдруг соберусь взять в руки. Старуха-то ее на весу удерживала легко, но старуха отсюда, со второго этажа во двор одним шагом спускалась, так что она для меня, извините, не показатель!

В животе заурчало.

Я снова тяжко вздохнула: нет, с такими запахами снизу я голодовку выдерживать долго не смогу!

Откинула одеяло, села. Хотелось пить, есть и переодеться. Не спускаться же вниз в рубашке, которая выглядит так, как ей и положено: как будто в ней выспались.

Может, Гостемила Искрыча позва…

— Ты звала ли, хозяйка?

Кхм… Зва… звала? Ну… можно и так сказать! По крайней мере, думала в этом направлении точно!

— Мне бы переоде…

Нет, надо все же попросить его, чтобы давал мне хотя бы мысль закончить!

Я, может, к концу передумаю!

Он исчез со странным звуком, даже не звуком, с ощущением — будто то место, где он он только что был, и вот нет его.

А возник — с ворохом одежды в руках. Длинные рубахи, сарафаны в пол, еще какие-то странные на мой взгляд вещики и штуки, от одного взгляда на которые я покрывалась тоской, как просроченная колбаса — слизью.

— А рубашки не найдется? Простой, как у меня? — без особой надежды уточнила я.

Хотя здесь, конечно, моя рубашка, наверное, за простую не сойдет…

И домовой нахмурился было, словно собирался отказать — а потом просветлел лицом и снова схлопнулся.

А вернулся… ну, с рубахой уж точно!

И не то беда, что мужской, а то беда, что огромной!

В нее три таких, как я, завернуться могли бы!

И я от нее почти отказалась, но взгляд выхватил вышивку по вороту и вдоль шнуровки, и… и я поняла, что влюбилась!

Я только на минуточку. Только примерю!

Гостемил Искрыч деликатно исчез с уже привычным беззвучным хлопком, а я нырнула внутрь рубашки.

Тонкая, гладкая ткань мягко протекла по плечам, по голой коже. Вышивка, пленившая меня с первого взгляда, легла на грудь, ненавязчиво подчеркнув ее там, где нужно, и я вздохнула.

Это будет моя рубашка, я заберу ее домой, в свой мир, и плевать на размер, и если за ней явится хозяин — я вступлю с ним в неравный бой и погибну смертью храбрых (и глупых!), но рубашку эту он снимет только с моего трупа!

Немного повозившись вслепую, я сообразила: если стянуть шнуровку максимально, то горловина выреза ляжет ровным полукругом, красиво приоткрыв ключицы. А если не максимально — то откроет вообще все примерно до ремня штанов. Это, возможно, тоже красиво — но чревато массовой гибелью домовых в одном отдельно взятом лесном подворье. Я не уверена, что способна выжить здесь без Гостемила Искрыча, так что от смелых решений воздержусь — и без того он поглядывает на меня странно, прикрывая бородой сдержанное неодобрение и не решаясь его высказать.

Рубаха доставала почти до щиколоток. Из-под ее подола кокетливо выглядывали кроссовки. И, наверное, все же лучше было бы взять предложенный домовым “женский” вариант (хотя особой разницы между ними и не видно), но я решительно не способна была расстаться с вышивкой.

Гостемил Искрыч вздохнул и протянул мне пояс, скорее даже поясок — плетеный, затейливый.

Поняв, что у меня будет либо поясок, либо труп домового, я смирилась.

Ладно, так даже лучше: в джинсы этот чехол для бронетранспортера все равно не заправишь, а реять им, как парусником, тоже так себе затея.

Отмахнувшись от ленты в косу (зачем? У меня резинка есть!) я попыталась себя оглядеть, но не преуспела.

— Ты, хозяюшка, колдовство какое затеяла? Обряд творить собралась?.. — осторожно и, как мне показалось, с надеждой, уточнил домовой.

Но где я — а где колдовство с обрядами?

— Нет. А где бы мне, Гостемил Искрыч, зеркало найти?

Он отчетливо крякнул, а потом, пробормотав что-то (мне послышалось “Точно из бояр!”), повел рукой.

Странно так повел, сверху вниз, и будто не по воздуху, а по воде — и воздух пошел за его рукой волнами, как вода… И я растерянно захлопала глазами, когда передо мной и впрямь вытянулась… вытянулся… вытянулось… как назвать вставшую вертикально лужу в мой рост? Тоненькая такая, гладкая — лишь легкой рябью отзывается на дыхание.

Лужа постояла, домовой сурово насупился, пошевелил строго бородой — и водная поверхность потемнела. И потемнела серебром — отразила меня почти так же точно, как зеркало. Пусть и не самого лучшего качества, но ведь из ничего! Из воздуха!

Я восхищенно выдохнула:

— Вот это да-а-а! Ну ты, Гостемил Искрыч, силен!

Он потупился, зарделся польщенно:

— Ну дык… научился по малости у старой-то хозяйки!

И от смущения, не иначе, упустил волшебство — зеркало развеялось, а посветлевшая обратно вода никуда не делась, так и плюхнулась на пол, на кроссовки и на джинсы.

— Ох ты ж! Не гневайся, матушка, сей же миг уберу, — заметался домовой.

И, действительно, убрал. Сей же миг — лужа исчезла, как и не было, но он на достигнутом не остановился, заламывая руки и причитая о своей несмываемой вине…

Пока я твердо не вмешалась:

— Хватит! Ты, Гостемил Искрыч, кажется, ужинать звал?

Непривычным оказалось все, что стояло на столе: и еда, и посуда... Вы когда-нибудь пробовали есть кашу деревянной ложкой? Я бы без такого опыта обошлась.

И впервые задумалась о том, что если сон окажется вещим, и если я не смогу вернуться домой, жить мне предстоит без картошки. Без картошки!

Мало того (хотя мне не мало!): без майонеза, без кетчупа, даже без черного и душистого перцев! Без без водопровода, канализации, электричества… Интернета!

Так, где там стена между мирами — я ее сейчас с разбега проломлю, на реактивной тяге своего ужаса!

Сжав в руке пирожок (тесто тоже было не таким, к какому я привыкла, да и начинка, лесные ягоды, существенно отличалась от “ароматизаторов, идентичных натуральным”, но это все равно было самое привычное, из того, что имелось на столе), я сползла с лавки.

— Спасибо тебе, Гостемил Искрыч, порадовал!

И пока домовой не рассыпался в ответных любезностях, выскочила на крыльцо.

Пока я одевалась и ужинала, на улице поднялся ветер, и солнце успело нырнуть за лес. Над миром повисли сумерки: те особенные серо-прозрачные полчаса, когда солнца уже не видно за горизонтом, но оно еще разгоняет оттуда ночную тьму.

Тщательно пережевывая пирожок (говорят, невозможно одновременно есть и паниковать), я села на уже облюбованное место на крылечке.