Чтение онлайн

Тем временем, в захваченные Салоники прибыл греческий дипломат Терсандр из Никеи. Он был одет в богатые одежды и вел себя как царь, на столько он был важен и надменен.

– Почему ваш корабль заблокировал путь нашим торговым кораблям у Фермона? Мой народ ждет извинений и в знак доброй воли предлагает заключить мир.

– На то была воля сената, – ответил Луций в той же манере, – мы не хотим войны с греками и согласны заключить мир и отозвать заблудший к Вашим берегам корабль.

– Я очень рад, что разум у Вас восторжествовал и мир будет заключен.

– Со своей стороны хотел бы заключить торговое соглашение и в знак особого доверия обменяться картами открытых территорий и предложить торговать?

– Меня тоже посещали подобные мысли, – в его манерах что-то изменилось в лучшую для собеседника сторону, – я согласен, так как имею инструкции по этому поводу, приятно было пообщаться, – до свидания.

Консулами назначены: Луций Постумий Мегелл от патрициев и Квинт Мамилий Витул от плебеев. Взятие римлянами после 6-месячной осады Акраганта. Акротат разбит тираном Аристодемом в битве при Мегалополе и погиб. 262—254 – Царь Спарты из рода Агидов Арей II. Родился после гибели отца. Его опекуном был Леонид, сын Клеонима. Пергам освобождается от империи Селевкидов.

Луций дольше рассусоливать не стал, тем более, до него дошли сведения, о заключенном мире между Скифией и Германией, а подобный союз мог быть направлен лишь против Рима. Взяв в собой преданных гастатов Бенедикта и Ювентуса с боевыми псами Леонида, двумя центуриями иллирийских наемников и отрядом лучников верного Поллукса, у которого случайно загубили четверть отряда, на кораблях римского адмирала Оппия, и весьма быстро. Город Салона не был оборудован городской стеной и даже частоколом, так что Луций решил атаковать сходу, чтобы враг не успел подготовиться. Людям Луция противостояли не простые горожане, а самые настоящие пираты 65 с серьгами в ухе и абордажными тесаками. Они, когда надо, просто торговали, если видели выгоду, ну а если торговать было нечем, или все отказывались от их товаров, или цена не нравилась, то применяли силу.

При подходе к городу были замечены разведкой две группы копейщиков и одна иллирийских стрелков врага. Луций, недолго думая, приказал велитам и лучникам атаковать первых, а сам, с тридцатью восемью своими друзьями-всадниками поспешил разделаться со вторыми, пока они не ушли на узкие улочки приморского городка.

Велиты иллирийцев были лишь приманкой, так как только телохранители Луция занялись ими, и убили три десятка солдат врага, с ощущением полного своего превосходства, да и сам предводитель римлян воткнул свой меч в одно тело по самую рукоять, после ложного маневра. На встречу всадникам устремились наконечники мощных копий. Хоть носители копий подвергались обстрелу стрелами и дротиками, но упорно шли вперед, подразумевая, что стоит опрокинуть римского генерала, как карточный домик разрушиться и враг побежит, так как без предводителя, что малое войско, что большое – ничто.

Луций, обтерев лезвие своего меча о плащ падающего врага, уже видел круглые щиты гоплитов и длинные копья. Он не хотел терять своих друзей, так как за годы успел с ними сродниться. Боковым зрением он видел, что и две центурии гастатов и боевые псы спешат на помощь, но они были слишком далеко. Враг тоже не так силен, как был первоначально, так как от застрельщиков врага осталась половина, а от копейщиков 3/4 , что немного, и если его охрана будет грызть этот орешек, то и от неё самой останется пшик.

Решено отходить! Раздался сигнал отхода и турма выполнила этот приказ блестяще, оставив на поле боя лишь одного своего товарища.

На тридцати двух бегущих велитах врага было решено испытать сотню не дружелюбных, даже к собственным кинологам, песиков. Гастаты специально отбежали, лишь некоторые метнули пиллумы. Дрессировщики остались позади, а огромные псы, как с цепи сорвались, бросались на велитов врага, опрокидывая, причем, на каждого набрасывались и две-три огромных собаки с оскаленной пастью и слюной. Они успели загрызть до двух десятков нечастных, пока добежали до городской площади. Дрессировщики пытались направить бегущих псов на центурию пиратов и велитов, но злобные животные, в порыве ярости, никого не слушали и мчались дальше, кусая всех и вся за любые места, куда могли дотянуться их пасти. Луций решил воспользоваться замешательством в стане врага и приказал гоплитам и всадникам атаковать. Голодные псы догрызли вражеских велитов первого отряда, но пираты и велиты второго отряда убили до пятидесяти злобных чудовищ.

Подоспели гастаты Бенедикта и Ювентуса и отчаянно врубились в строй велитов врага. Подоспел и Луций. Его всадники в пластинчатых доспехах, настоящие машины, подобно рыцарям более поздних времен, раскидывали врага, не успевшего построиться в боевой порядок, как кегли, и разили их копьями и мечами.

Разбив велитов, принялись за пиратов, но те, умудренные опытом абордажных схваток, стащили баграми и маленькими якорями на веревках трех всадников и быстро разделали на земле абордажными топорами, как огромных рыб. Луций скомандовал отход, на этот раз произошедший без потерь, а пираты взялись за свои копья и причинили уже гастатам большой урон. Ударяя их поверх щитов, прямо в отрытые лица. У центурии Бенедикта было выбито до половины бойцов, чего раньше никогда не происходило. Даже, когда пиратов осталось четверо, и они поняли, что никуда не уйти, то продолжали сражаться с тем, чтобы продать свою жизнь подороже.

После славного боя Луций недосчитался чертовой дюжины своих телохранителей, но на тот свет, к Аиду 66 удалось отправить десять дюжин врагов, гастаты Бенедикта отправили столько же, сколько и потеряли, боевые псы Леонида загрызли семьдесят человек, иллирийские наемники и лучники убили до сорока человек каждый, но учитывая, что иллирийцев было в два раза больше, стоит учесть эффективность последних.

«Так как в войне главное не оружие, а деньги, что сказал еще Фукидид», – Луций знал изречения великих ученых прошлого, то после боя, он не стал грабить поселок, с населением в пятьсот человек, а уж тем более обращать их в рабство, а распорядился просто построить дороги и казармы.

В свиту Луцию попросился раб-перебежчик Агафон, он был из греков и знал построения войск, еду и обряды жителей поселка. Именно он попросил не разрушать святилище Гермеса, со словами: «Ну он все равно, что Ваш Меркурий. Покровительствует торговле, зачем разрушать?»

Луций согласился, а Агафон поведал: «Поселок торгует с Патавием, Сегестикой и Аполлонией: золотом, серебром, лесом, оливковым маслом, которое и в пищу, и в лампы, вином, стеклом и тканями».

– Не пробовали вино наливать не в глиняные кувшины, а в стеклянные? – спросил у нового раба Луций, думая куда двигаться дальше.

– Пробовали, но в светлых бутылках вино долго не храниться, – ответил Агафон, – зато в нашем поселке доход от торговли равен доходу от сельского хозяйства, а это встречается в маленьких поселках далеко не часто!

– Похвально, главное не бунтуйте, сохраняйте верность Риму, и мы Вас не оставим, – заверил сын лидера фракции.

– Община города решила подарить Вам вот этот перстень, – Агафон протянул открытую шкатулку, в которой лежало красивое кольцо с большим камнем в прекрасной огранке.

Луций одобрительно кивнул, приняв подарок, а сам подумал: «Торгаши они и есть торгаши, все измеряют деньгами, даже жизни и доблесть с победами, хотя, на мой взгляд они бесценны. Слава Богу, что в нашей республике купцы знают себе место и никогда не станут всадниками и сенаторами, ни мудрецами, ни учеными. Их место строго очерчено и за него они выйти не могут. А обдирать мы их будем как последнюю липку и пусть только пикнут, сразу окажутся на острие меча или копья моих людей».

Пригласив: писаря, начальника телохранителей и всех центурионов, Луций собрал миниатюрное, импровизированное совещание.