Чтение онлайн

— Привет, Валер. Это Захаров беспокоит. Что, отвалило любимое начальство?

— Да начальство-то отвалило, а вот тебе, Захаров, из следственного изолятора только что звонили. Подследственный твой, Кузин…

— Чего там с Кузиным? Сознаваться хочет?

— Да если бы… С собой покончил Кузин, повесился в камере.

Захаров, сжав трубку телефона разом вспотевшей рукой, растерянно выдавил:

— Записку какую-нибудь оставил?

Дежурный невесело хохотнул.

— Какая может быть записка?! Ты что, тормоз, совсем там заработался?! Давайте-ка, с Роговым вместе, резво собирайтесь и валите в СИЗО. Его светлости Бобарю еще не сообщили, а Семенов уже там. Только придется на своих двоих добираться, на машине повезли несовершеннолетнюю девчонку на экспертизу, говорит, изнасиловали ее вроде, какие-то кавказцы подошли после дискотеки в парке, ну, все как обычно… Она их и не опознает, даже если мы их поймаем, так что все напрасная возня.

Валера отключился, а Захаров остался оторопело сидеть с трубкой в руке. Рогов, глянув на него, полез с давешним стаканом воды. Тогда Юра трубку положил и сказал без всякого выражения:

— Едем в СИЗО. Кузин наш того… повесился.

Он взял стакан из рук Жени и залпом проглотил теплую, противную известковую воду. Женя, торопливо наливая ему еще воды, сказал рассудительно:

— Ну и… с ним!

Захаров глянул на Рогова укоризненно.

— Ты чего? Не по-людски так-то. Жалко парня. Не преступник, тупой просто. Небось, из-за этой истории с водкой окрысился на дядьку, толкнул, тот головой и дрябзнулся, много ли деду надо?! Убийство по неосторожности, да еще как суд решит, может, условное, хрена ли самоубиваться?! Неужели его в тюрьме не просветили? Видно, дядьку любил, совесть замучила. Ну, дурак, дурак, Кузин этот.

Рогов хмыкнул и важно сказал:

— Великая вещь — естественный отбор! Слабые и неприспособленные гибнут.

Захаров покачал головой, постучал пальцем по лбу.

— Ну, ты, Дарвин хренов, чтоб отчеты были в ажуре, а то, гляди, в обезьяну превратишься, обратный процесс! Регресс называется, во как! Пенсию тогда не назначат, даже по инвалидности!

Рогов с деланной печалью вздохнул.

— Нам с тобой пенсия будет без надобности. Менты столько не живут.

Он с воодушевлением взялся за бумаги. Захаров некоторое время смотрел, как Рогов работает, потом посмотрел немного в окно, не обнаружил там ничего интересного, кроме облезлого здания напротив да худосочного тополя и зарослей бурьяна в крошечном внутреннем дворике. В этом пейзаже он уже глазами дыры протер за годы службы. С печальным вздохом Юрий пробежал глазами очередное дело о нанесении телесных повреждений легкой и средней тяжести, а также словесном оскорблении чести и достоинства гражданкой Тимощенко Верой Сергеевной, 38 лет, неработающей, проживающей по следующему адресу…, находившейся в состоянии алкогольного опьянения, своему сожителю Чхеидзе Армену Артуровичу, гражданину Азербайджана, незарегистрированному в Н., и, следовательно, предположительно, находящемуся в РФ незаконно. Телесные повреждения были нанесены вилкой, которая, с отпечатками пальцев гражданки Тимощенко, прилагается к делу в качестве вещественного доказательства. Кроме того, к делу прилагаются…

Захаров громко, с подвывом зевнул. Подобные записки нужно было подготовить к завтрему еще по трем аналогичным делам, слава Богу, хотя бы раскрытым по «горячим следам», а иначе разноса не миновать. Да его так и так не миновать. Видно, судьба.

Сложив дела в сейф, Захаров и Рогов поплелись в СИЗО.

На следующий день Захаров с самого утра отправился не в отделение, а прямиком к медэкспертам. Лизочка только что пришла и (Вот это да! От такого все успели уже отвыкнуть!) прихорашивалась перед зеркалом, мазюкая губы какой-то немыслимой золотой помадой. На ней вместо потертых джинсов и слегка полинялого куцего акрилового свитерка красовался брючный костюм, тоже джинсовый, но новехонький, и весь сияющий от блесток, стразов, бисера и замысловатой вышивки шелком. Вместо серенького хвостика, украшенного только черной аптечной резинкой, голову Лизочки венчало пушистое сооружение из разноцветных прядок, блестящие глазки выгодно подчеркивали мерцающие тени, а ресницы вдруг стали доставать до середины щеки. В ушках сережки, на пальчиках разные интересные колечки и маникюр в цвет помады. В общем, Юра, невольно разбирающийся во всех этих симпатичных мелочах, поскольку его Светка пробовала силы в новой профессии визажиста, хоть без особых пока материальных результатов, от нового облика Лизочки обалдел. Прикинув стоимость наряда и макияжа, Юра прямо заявил товарищу по работе, что получение взяток должностным лицом является преступлением и карается по статье 290 Уголовного Кодекса сроком от 8 до 15 лет лишения свободы. Лизочка фыркнула.

— Во-во. Жмурики мои так и бегут с пачками зеленых, в двери ломятся, никакого покоя не дают, торопятся взятку сунуть. Ты лучше дело говори: где мой торт?

Юра виновато вздохнул.

— Не ездил я еще в Москву. Как поеду, так сразу… Ты какие любишь?

— Ну если так, то из «Будапешта», только не «Киевский», я его не очень люблю, кисловатый он какой-то. А кроме него, любой.

— Вообще-то, за такие результаты не тортами тебя кормить надо, а убивать, что ли?! У всех жмуров смерть от естественных причин!

Лизочка, довольная произведенным эффектом, кокетливо захихикала.

— А тебе какие причины нужны? Ты скажи, и я сразу… Но это будет уже не в тортах, а в баксах!

— Какие причины?.. Лучше уж какие-нибудь более правдоподобные. А то что за дела? Все фигуранты мрут, как я не знаю что, да хоть бы интересно как-нибудь, а то сами собой!.. Да за такие результаты экспертизы мне… Я ведь дела уголовные завел! И, что еще хуже, раскрыл по горячим следам! И баксов нет в ощутимых количествах, чтобы тебе платить за нужные результаты, вот беда! Открутят мне голову сегодня на оперативке, живым не уйду, жди, сегодня к тебе принесут.

Лизочка снова захихикала.

— Ну, здесь у тебя блат. Даже торт тебе прощу. Кстати, можешь сразу на стол ложиться, вон на тот, он сегодня свободный весь день. У новенького нашего, антиквара, тоже смерть от естественной причины: обширнейший инфаркт. Я, помня твою просьбу, вчера его освидетельствовала.

Юра схватился за голову.

— Да что же это такое?! Все, выпрут на фиг. Я ведь его племянника задержал по подозрению, а он того…

— Чего того?

— Повесился, вот чего! Все, пошел к тебе на стол. Лиз, я вот все думаю, и Женьке уже говорил, а он не верит. Может это быть какая-нибудь зараза? Тропическая, к примеру, а? Незнакомая? Или вирус какой? Все ведь по цепочке умирают. Пообщаются и умирают от разных естественных причин.

Савина задумалась, потом энергично мотнула разноцветными прядками:

— Да нет, вряд ли, уж больно все как-то по-разному. А последний, ты говоришь, и вовсе самоубийца. Хотя с самоубийством надо внимательно смотреть, теперь все киллеры грамотные, детективы читают, большинство спецподготовку прошли. Очень толково имитируют самоубийства. Ты еще жару прими во внимание. Хроника вся обостряется, смертность подскочила до небес, и картина получается часто нетипичная, особенно, если труп полежит денек-другой. Да и реактивов нужных нет. Попробуй у прокурора добиться повторной экспертизы в Москве, там все же и оборудование, и новейшие разработки, и опыт разнообразный. У нас-то все больше: вместо крови — алкоголь, причина смерти — черепно-мозговая травма от удара по голове тяжелым твердым предметом, предположительно поленом, по старинке. Или утюгом. Сделаю еще образцы для баклаборатории. Ну что ты весь позеленел? Обойдется все. Дать водички?

— Тут не водички надо, а водочки. Как говориться, без пол-литра не разберешься!

— Тогда подожди, счас спирту тебе разведу.

— Не, не надо спирта, и так голова все время болит невероятно. Нет ли у тебя успокоительного какого хорошего, чтобы мне оперативку можно было выдержать, и Бобаря ненароком не пристрелить, и самому от инсульто-инфаркта не сдохнуть?

Лизочка кивнула и полезла в сумочку.

— Только для тебя, Захаров. Возьми, от себя, между прочим, отрываю! Французский транк, у нас не продается, подруга подарила. Вот три таблетки, пей по одной утром, не больше. На, глотай! Сразу должен подействовать. Но больше не проси, не дам, самой мало. Так что у тебя на разруливание ситуации получается аж три дня.

Захаров шел к себе в отделение, чувствуя, как в душе разливается восхитительное спокойствие. Его переставали волновать семейные неурядицы, перестал жечь стыд за то, что он так облажался в последних делах. Стал глубоко безразличен Бобарь и предстоящий разнос на оперативке, безденежье и будущие перспективы поиска работы. Голова при всем при этом работала как швейцарские часы, или, что точнее, японский компьютер.

Носорог на совещании превзошел самого себя. Он орал, топал ногами, потрясал кулаками перед носом Захарова, крыл матом и плевался. Юрий совершенно отстраненно анализировал цветовые переходы окраски кожных покровов майора и записывал для памяти наиболее заковыристые выражения. Когда Бобарь, надсаживаясь от ора, оплевал его щеку, Захаров достал платок, вытер лицо и аккуратно забросил мятую тряпочку в корзину для бумаг. Он наслаждался незнакомым ему до этого дня полным спокойствием.

Носорог глянул на Захарова, на платок в корзине, снова на Захарова, осекся на полуслове и плюхнулся в свое необъятное начальническое кресло, с которым вместе появился во время оно в отделении.

Юра поблагодарил высокое начальство за конструктивные замечания, в оторопелой тишине изложил свои сомнения в естественности смертей потерпевших и спокойно, не дожидаясь разрешения, уселся, предложив задавать ему вопросы.

Носорог, чье лицо приобрело свекольно-красный оттенок, вдруг хрипло сказал: