Чтение онлайн

– А вы не расскажете, чем Ви так провинилась? – Лили осторожно улыбнулась, снова присаживаясь на колени. Она убедилась, что Вельзевул не способен притронуться к ней, расслабилась и была готова перейти к наступлению. – Может, вы поделитесь, а я расскажу свою историю?

– Мне делать больше нечего, кроме как изливать душу смертной.

– Я слышала, у дьяволов нет души.

Вельзевул непонятно нахмурился, как будто бы в нем на одну маленькую секунду забилось в тревожной агонии сердце, но он вовремя вспомнил, что никаких внутренних органов у него нет, и кровь, напитывающая силы, всего лишь неприличная смерть. Яд, не способный достать до светлых волос Лили, пропитывал пол, проникая под него, но в то же время ступни девушки словно очищали все, к чему прикасались.

«Швабра…» – досадно подумал Вельзевул.

– Уста смертных лгут непрерывно, отчаянно, и руки по локоть у вас в крови, только видимо руки – глыбы любви, защищающие близких. В этой истории ваша смерть пропишется гибелью человечности, так не идите на это добровольно, Лилит.

«Или ее рождением».

Лили неприятно поморщилась: то, как он выговаривал ее имя, отвращало, но сохранить «жизнь» Сеймуру – приоритет.

– Вы говорите правду? – она подняла на него любопытный взгляд, но встретила только ледяного дьявола.

– Нет, я молчу о лжи, искореняя ее. Лучшее условие существование неправды – попытка разоблачения. Неужели вы не хотите подчиниться времени? Вы прекрасно знаете, как умело существенная тварь уравняет чаши весов.

– Я знаю, что поступаю правильно, Вельзевул, – и взгляд Лили встревожил самого дьявола. – Ну что там о чашечке чая? – она снова мягко улыбнулась. Лишь бы он не услышал ее волнение.

«Нельзя думать о нем, как о ребенке, – беспокойные мысли вились в голове, – он сильный, он охраняет мир, и пусть его намерения – целая тайна, я должна оставаться смелой духом, должна быть рядом с Сеймуром. Куда важнее сейчас не забывать о себе. Нет, о других – я в безопасности. Вельзевул – лишь любопытное животное, возмущенное тем, что его характеристики не оценили якобы по достоинству, но чего мне кичиться, если я ни смерти не боюсь, ни жизни? Адское наказание – безразличный рычаг, нажми на который – напуганные люди понесутся каяться в грехах… И я ни за что не буду винить человечество в страхе смерти. И все-таки я обесцениваю Вельзевула, защищаясь от чувства вины перед собой».

***

Уставшие беглецы взяли перерыв – тяжело дышали, унесшись от привычного вида церкви и леса более чем на десять километров. Для дьявола это секунда, для них – несколько трудных часов непрерывной спешки. Едва развитый городок встретил своей небольшой священной землей. Всю дорогу Мальвина брыкалась, умоляла отпустить ее, рычала, кусала Лютера, но все почему-то было не таким, а Сеймур только тревожно пытался почувствовать, что же случилось внутри дома. Взволнованно трогая свои неощущаемые ладони, думал: «Я чувствую эту силу, мое солнце справилось, мое солнце сильное, мое солнце расцветет… Продержись, моя ценность, Мальвина будет в безопасности… Мы спасем ее, обещаю, что спасем, как мне жаль, что ты сейчас одна вместе с ним… – призрака пробирала неприятная дрожь. – Умоляю, прости меня, если сможешь».

Лютер молчал. Он поставил Ви на ноги, заплаканную и одинокую, пытаясь приобнять за плечи, но руки Лютера пугали, она отворачивала лицо и настолько активно просила перестать вести себя эгоистично, что Сеймуру оставалось лишь размышлять: что же значит эгоизм на самом деле? Да, против воли Мальвины они утащили ее, за нее решив вопрос о безопасности, но в глубине души Сеймур осознавал, что это неверный метод избавления проблем. Таким образом, Лютер, священник, ставил крест на ее способности самостоятельно мыслить и действовать, потому что считал ее наивным ребенком, но если считать, что цель оправдывает средства, священника нельзя винить – такая маленькая Ви уже добилась охоты самого дьявола на себя!

И Сеймур тоже молчал. Стесненный опасливыми мыслями и мерзким самоощущением, он хотел поскорее смыть с себя грязь, да вот только он – воздух. «Нам только и останется, что шататься по могилам у церквей, если вы, двое взрослых адекватных мужчин, продолжите вести себя детьми, – все еще ругалась Ви, но с ее словами я не мог не согласиться. – Идиоты. Какой опасности вы подвергаете Лили? Оставили ее с Вельзевулом… – странное выражение лица на миг изменило девчонку. – Даже он будет более приятной компанией, чем вы. Дьявол не имеет ушей, он их себе рисует, но внимает человеческие слова охотнее их сородичей…» – сердилась сиротка, сжимая кулачки от негодования.

– Нам нужно найти ночлег и пищу, – витая в собственном разуме, Лютер стыдливо отказывался воспринимать истину слов Мальвины, подкармливая свою правдивую ложь идеями. – Не всякая церковь это предоставит. Ты должна найти максимально безобидный выход из проблемы, понимаешь? Что ты сделала?

– Заткнись! – Ви вскрикнула, раскидывая руками. – Решать за других ты горазд, а теперь я точно ничего не смогу сделать. Вы позволите мне уснуть прямо сейчас?

– Не время для сна.

– Вот и отлично, глупцы, – она ходила то вперед, то назад. – Все только ломаете… – в какой-то отчаянный момент Ви легла на холодный земляной покров, пытаясь забыться, однако в ту же секунду непонятливый Лютер подхватил ее, ругая за глупые и детские идеи. Девчонка очень сильно нервничала, мяла свои руки, кусала пальцы, она все не могла успокоиться, видимо, осознавая, какому риску подвергла всех вокруг. – Заходите, чего встали! – наконец-то выпалила та, двинувшись вперед.

Церковь встретила своей нравственной пустотой, которую ощутил даже Лютер, нервно разглядывая висящие по бокам иконы. Они давили, сжимали его разум даже в чужих угодьях, но мужчина не мог оступиться. Священник шел уверенно, ведя Мальвину под руку, боясь, что она ускользнет и натворит чего-либо еще. Им навстречу вышел человек в похожем одеянии с серыми глазами, сливающимися с одеждой, наблюдая за шагами путников. Около сорока или сорока пяти дала бы ему Ви; сгорбившийся, жалкий и одинокий, он проповедовал здесь один, что практически было параллелью с Лютером. Безумно обрадовавшийся посетителям, поскольку одиночество уже начинало давить на стены, мужчина сжал кисти рук в сцепке, неловко, широко улыбаясь; плечики его подрагивали от волнения:

– Здравствуйте, – выдохнул он, наклонив голову. Лютер ласково улыбнулся, не сводя глаз с хрупкого священника.

– М-м, – Ви потянула к себе руку Лютера, но он даже не поглядел на нее.

– Здравствуйте, – с уважением прошептал мужчина, но вскоре повысил тон, – не предоставите ли вы нам, пожалуйста, ночлег?

– В-вас двое? Простите мне мою заикность… Я очень давно не свидовался с людьми, – мужчина робко посмотрел на Мальвину, в его глазах появился незнакомый огонек. – Какая девочка!.. Сколько лет?

– Да, двое, – кивнул Лютер, а Сеймур незримо улыбнулся. – Так не поможете ли, просим?

– Церковь – обитель нуждающихся, – кивнул он, черная ряса соприкоснулась с полом. Лютер напряженно посмотрел в сторону. – Проходите, не беспокойтесь, о, не беспокойтесь, да?.. – жалость в его голосе непроизвольно выдавала страх, сочувствие, вину. Священник так хотел общаться! – Меня… зовут Лепеп, вы обращайтесь, я всегда рад помочь.

И одна только Мальвина, тревожно оббегающая картины и фрески взглядом, заметила, что они наблюдают. Что глаза их, выведенные кистью по ткани, шевелятся, сердятся, что одни только зрачки беспокойно дрожат, словно чужие глазницы навеки заперли в рамках двух дыр внутри картин, и одна только вечность да грешница со священником могут видеть, как иконы истошно рыдают, в конвульсиях изнывая от сухости распахнутых век. Казалось, если в священнике не остается божественного, церковь подвергается проклятию. И ни один священник никогда не был святым, нет – люди часто заблуждались, не зная, во что верить.

Спустя небольшое количество времени они сидели в выделенной комнатке, все втроем молчаливо мнущие руками время; Сеймур не двигался с места, но душа его, терпкий жадный огонек, металась от стены к стене, стиснутая желтизной церкви. Лютеру здесь тоже не нравилось. Гадкий цвет стоял перед его глазами, слегка посягнувший на кроваво-красную грязь рясы. Покачав головой, священник заметил, что Мальвина пытается уснуть – это его рассердило, но безмолвие стало благодарностью за проявившуюся покорность.