Чтение онлайн

Допился, придурок. Вечером второго дня, когда уже к разговорам о делах перешли, ввалились купно воеводские служилые, что при нем всегда обретаются, да церковные вояки - обычно монастыри таких выставляют для походов и защиты. Вместо облетов области на самолетах с иконами - кулаком супостату в зубы - куда как надежнее. Ну и сыграл я в этом, не погорелом еще театре, роль супостата. Схлопотал пару раз, был перекинут поперек седла своей же заводной, да и проследовал в местный обезьянник - в холодную.

Пока ехали, слышу, колокола бьют, вопли какие-то. Попробовал, пока по двору вели, спросить - еще раз прилетело под дых. Решил повременить с силовым освобождением. Потом, по разговорам холопов, что за дверью стояли - стерегли безвинного меня, понял - помер кто-то. Дальше было несложно сообразить - кажется, Василий Иоаннович в ящик сыграл. А тут я со своим прибором вылез, для измерения времени - считай, сроков. Наверное, помстилось кому, что я князю этот срок и отсчитал. Однако, сбегать пока не стал, такую татьбу, по идее, должны в Москве расследовать.

Собственно Москву поглядеть не вышло, если не считать грязных улиц, да очередного поруба, на этот раз в Кремле. Вот поруб изучил детально - неделю, наверное, сидел. А потом пошли допросы.

Граждане мазохисты, вам сюда - в каменный подвал под одной из кремлевских башен. Основные инструменты у местного ката - дыба, кнут, да огонь. Комбинируют затейливо, с выдумкой. Ногти почему-то не рвут, хотя - и примененное разнообразие вводит глубокую задумчивость. Как отсюда оправданные-то выходят, и как не помирают с голоду. Ладно, ожоги и следы побоев, допустим, могут зажить, а как быть с последствиями дыбы? Мне, к примеру, на первом же допросе с суставами такое сделали - едва контроль не пробило. И расспрашивают, расспрашивают - люди вокруг участливые, что ни скажешь - всё слушают. Судя по воплям, не одного меня 'задержали по подозрению' - из соседних помещений доносятся звуки собеседований, кажется, на ту же тему.

– Служилый помещик, Олег Тимофеев сын!
– надо же, объявляют меня, как знатного гостя на приеме. Компания подобралась, судя по одежке, из самых верхов - бояр семеро, да митрополит, да еще всяких чинов церковных шестеро. Или без митрополита обошлись? Во всяком случае, половина из четырнадцати человек - явные церковники, и возглавляет их не монах из заштатной обители - по глазам видно, привык повелевать, наверху товарищ крутится.

Как выяснилось, 'органы' местные не только чистосердечные признания выбивать умеют. Зачитывают сводку-вытяжку из дела. Чего только нет там! И как появился я в тульских землях, и чем до службы занимался, и как завод поставил - почти всё есть. Стою, мысленно благодарю тех, с кем успел о вере побеседовать - не выдали. Вот о том, что я литвина допрашивал - есть, но без подробностей. Видно, не стал воевода сам себя подставлять - знал, мол, о колдуне, и не выдал. Зато сказано, что пытать сам вызвался, и даже причины, что я воеводе называл, приведены. Еще о тетрадях моих сказано - и сами тетрадки, вот лежат - что будущие учебники, что расчеты часов.

– Почто, пес, цифирь чужую пользуешь? Чем тебе родная не люба? Отчего час, аки у латинян, днем и ночью равный? Отчего обычай, от Византии просвещенной перенятый, не чтишь?

– Так торопился, святой отец, прости, не ведаю, как звать...

– ФИО

– Торопился посчитать, как часы делать, счету много было, вот и согрешил. Только, я потом уже, проверял нашим счетом, сошлось. Избави господи, коли согрешил я по незнанию, так укажи, избави от соблазна во грехе завязнуть. А о часах, днём да ночью равных, по скудоумию не домыслил, как такое в малом часнике сотворить, да как потом поверять его.

– От предков нам язык и счет даны, и других искать - грех! Еще хорошо, что счет потом сверял, да и иноки, что за тобой книги вычитывали, огрехов не нашли.

И тут она вошла. Кобелюга проклятущий, руки оборваны, болевые центры заглушены, а туда же! Мало тебе Катерины?
– примерно так, если нецензурщину вырезать, я услышал 'внутренний голос'.

Впрочем, голос я заткнул быстро - что же, и эстетическое удовольствие получить нельзя, если больной? А вошедшая хороша. Походка, осанка, фигура, даже с учетом перевыполнения современных норм укутывания в n, даже N слоев тряпок, видна. Лицо такое... одухотворенно-властное, но властность красоты не приглушает. И - кланяются ей, даже и церковники. Похоже, нет тут митрополита московского, иначе бы под благословение подошла наверняка. А она вошла, 'народных судей' взглядом окинула, да в пустое кресло села.

Толкают меня в спину - кланяюсь. Больно, кстати, адски - руки-то болтаются, похоже, связки порваны. А кланяться нужно - если дело о волшбе, кажется, разваливается, то за непочтение к таким особам голову снести могут легко. А блокада болевых центров на пределе...

– Матушка великая княгиня...
– вот оно что. Елена Глинская, собственной персоной! Недурен был вкус у покойного великого князя. На таких или женятся без оглядки на веру и приличия, вроде развода, или служат им, как прекрасным дамам. Хорошо, что я женат - иначе, мигни эта красавица, пошел бы прямо сейчас Шуйским глотки грызть.

А княгиня тем временем вопросы-ответы слушает, сама не встревает. Только взгляд по треугольнику обходит - спрашивающего 'монася', меня, да часы. Шепнула что-то сидящему рядом боярину, да и вышла.

Оправдан! Как гора с плеч свалилась! Гады, что ж вы делаете, зачем за руки-то хватать, я сам и поклонюсь, и выйду! Угу, вышел. Правильно хватали - идти-то мне в Москве некуда. А тут отвели в какую-то комнатенку, даже свеча на столе есть, чтоб не скучно было, наверное. Через полчаса где-то, вошел боярин, которому великая княгиня на ухо шептала. Хоть картину с него пиши, 'типичный боярин-кровопивец времен допетровских', да вывешивай для воспитания юных пионеров. Висит... тьфу, сидит в шапке, в шубе, от которой глазам больно - столько золотого шитья на ней. От шубы, кстати, и я бы не отказался - свежо тут.

– Что, служивый, мыслишь, как бы домой добраться?

– Уж прости, боярин, не знаю твоего имени, не московский я. А что думаю - как домой добраться, да как теперь службу нести.

– Конюший князя... великой княгини, Иван Оболенский. Отца Федором зовут. Кто ты - мне ведомо, в суде слыхал.

– Благодарствую, честной боярин Иван Федорович, что не дал кривде верх одержать.
– и - кланяться опять. Персона такая, что растереть в пыль может легко. Вроде был у Елены Глинской фаворит, как раз из Оболенских. Овчина-Телепнев-Оболенский, а как звали, не помню.

– Нужны мне, Олег, твои руки.
– ан хамоват боярин. Без отчества назвать здесь только родители, друзья и жена могут. Ну, и вышестоящие. Впрочем, он и есть вышестоящий - настолько выше, что шапка падает.

– Да на что они сейчас годны-то, боярин?

– А... пустое, зарастут. Было дело, одному купцу прощение от князя вышло, а перед тем тож на дыбе вздергивали. Ничего, года через три сам видел, как он холопа нерадивого плетью охаживал. Господь милосерд, заживет. А нужно мне от тебя... Ты ли сам часы-то делал?

– Сам, и считал сам, и всю справу сам творил, и ход выправлял.

– Что ж изукрасил-то бедно так?

– Прости, боярин, не до жемчугов мне было. Хотел, коли закажет кто, красивые сделать, а на образец только резьбу и положил, чтоб не тоскливо смотреть было. Переводили меня недавно, еще и не обустроился до конца.

– И не обустроишься. Переведу тебя в московские жильцы, а с тебя за то - часы хорошие сделаешь. Кому украсить, я сам найду.

– Избави, боярин, Иван Федорович! Как же я безрукий-то работать буду? Дай рукам зажить, не хочу такой заказ холопам поручать. Соберут неправильно - вся работа прахом пойдет.