Часть вторая. Свидетельство Густава Аниаса Хорна (Книга вторая)
Шрифт:
Разве что… разве что… о, прости мне одно старое воспоминание! Прости мне одну Песнь, что поют под сладкие блюда и что я сочинил, побывав как-то раз среди Дочерей Пустыни.
Дело в том, что у них был такой же чудесный воздух, воздух Рассветных стран; там я дальше всего был от облачно-влажной тяжело-печальной Старухи-Европы!
Полюбил я тогда этих девушек Стран Рассвета и по-иному синее Царство Небесное, над которым не висело ни туч, ни мыслей.
Вы не поверите, как мило они там сидели, когда не танцевали, — углублённые, но без мыслей, как маленькие тайны, как украшенные лентами загадки, крепкие орешки, что подают шалунишкам на сладкое, — поистине пёстрые и чужие, но без туч: загадки, которые позволяли себя щёлкать, — ради таких девушек сочинил я тогда псалом-на-сладкое!»
Так говорил Странник, называвший себя Тенью Заратустры, и не успел никто слова сказать, как схватил он арфу Перво-Чародея, сел скрестив ноги и поглядел вокруг, невозмутимо и мудро; ноздрями, однако, медленно и вопрошающе втягивал воздух, как Некто, кто в чужой стране ублажается воздухом новым. Наконец начал петь он, в некотором роде издавая ужасный рёв.
2.
Опустошённый, плачь; пустынь не спрячешь… 3.
Ха! Сколько пафоса! достойно же я начал! по-африкански зычно торжествуя! ну прямо лев и обезьяна- ревун — вот крикуны где, моралисты… — но это ведь для вас — пустяк, сие Ничто вам, возлюбленные сестры, у ног которых я, европеец под пальмой, сидеть здесь удостоился! Селах. Поистине чудесно. Здесь я сижу, и не могу иначе, к пустыне близко и уже так далеко опять я от пустыни, в самом Ничто — и всё ж опустошённый: сказать нескушно, прямо-таки скушан миниатюрнейшей оазой этой — зевнув, она открыла свой ротик сладостный, благоуханнейший всех ртов и пастей: и я упал в него, попал, то бишь пропал, — и вот средь вас, возлюбленные сестры, здесь! Селах. Благ, благ тот Кит, что гостю своему вреда не причинил! — вы поняли учёный мой намёк?.. Слава те, брюхо Кита! Когда бы ты такой же была чудесною, оаза, как тот Кит… что мне сомнительно немного. Зане я прибыл из Европы, что недоверчивей замужней бабы. Исправи, Господи, её! Аминь! И вот я здесь сижу, в оазе-крошке, как финик смуглый, язва златоустый, в сласть-пересласть палимый сладострастьем по круглым губкам девичьим, но больше по зубкам, ледяным и снежно-белым, кусачим: ах, по ним томится сердце у всех горячих фиников. Селах. Подобный, слишком подобный вышеназванным южным фруктам, я здесь лежу, я не могу… вокруг милашки с крыльями, летучие букашки играют и танцуют, как бы ещё более крошечные, как бы ещё более глупые и ещё более злобные желанья и причуды ваши, сфинксы — вы окружили меня, молчащие и ждущие чего-то девочки-кошечки, Дуду с Зулейкой — сфинкс'oво окружён, в Едино Слово я набиваю кучу упований (прости мне, Господи, сей грех, погрешность стиля!..) — я здесь сижу, я не могу ноздрями не чуять воздух, поистине чудесный райский воздух, он светлый, лёгкий, золото в полоску, не хуже всякого другого, коему случалось сюда попасть, уж не с Луны ль случайно свалился? — или так, по шалости одной… как древние поэты нам толкуют. Я мнителен, и мне это сомнительно, зане я прибыл из Европы, что недоверчивей замужней бабы. Исправи, Господи, её! Аминь. Звериными ноздрями чудный воздух чуя (разбухшие, они подобны кубкам), без будущего, без воспоминаний, я здесь сижу, возлюбленные сестры, и не могу на пальму не смотреть, как та, танцовщицею гибкой, та-та, согнётся и, та-та, взовьётся, вся бёдрами качая всколыхнётся, — с ней хочешь в пляс, когда так долго смотришь… такой танцовщицею гибкой, что мне мнится: не слишком ли давно и не опасно ль она стояла на одной лишь ножке? — Забыла ли о ней, иль то мне мнится, о ножке-то другой? По крайней мере, тщетно искал пропажу я, сокровище-двойник — то бишь другую ножку, — в священной близости от её прекрасной, пре-пре-лестной, как веер, ветреной, вертлявой, фьють! юбчонки. Да, да, возлюбленные сестры, если вы мне верите, то ножка потерялась… Ух-ху-ху-ху-ху!.. Она ушла от нас, навек от нас ушла, другая ножка! О, жаль мне эту сладостную ножку! Где бы могла она теперь в печали, покинута, одна, томиться, ножка? Вдруг в страхе перед тем, что — шаловливо, свирепо, жёлто, белокуро-кучеряво — к ней чудище придет, лев злой? или уже обглодана, обгрызена — о ужас! о горе, горе! вся обглодана! Селах. Не плачьте, мягкие сердца! Не плачьте, вы, вы, финики-сердц'a! Молочны груди! Сердца-мешочки сладкие из сладкокорня! Мужчиной будь, Зулейка! Ну же! Мужества! Побольше! — И не плачь ты больше, бледная Дуду! — Или уместнее здесь будет что-то, что укрепляет, сердце-укрепляющее какое средство? натёртая наружно мазью притча?.. или торжественное слово утешенья? Ха-ха! Достоинство, сюда! Раздувай мехи добродетели! Ха-ха! Ещё раз проревём мораль, как лев — на дочерей пустыни! — Ведь добродетель-рёв, возлюбленные сестры, есть прежде всех вещей страсть европейца, глад европейца жгучий! И вот я здесь стою, я, европеец, и не могу иначе, помоги мне, Господь! Аминь! Опустошённый, плачь: пустынь не прячь! Пустыня душит. Скрежет камня. Смерть-Палач недобрым взглядом златобуро жжёт, вся жизнь его в жеваньи, он жуёт… Запомни, ты, кого услада выжгла, втвердь: ты — камень, ты — пустыня, ты сам — смерть. Последняя воля
Меж хищных птиц
Сигнальный огонь
Солнце садится
1.
Недолго жаждало ты, опалённое сердце! Обещание разлито в воздухе, из неведомых уст подуло на меня: — приближается великая прохлада… Солнце моё в полдень знойно стояло надо мной: как хорошо, что пришли вы, вы, внезапные ветерки, вы, прохладные духи вечера! Воздух веет — чужой и чистый. Не ночь ли искоса бросает на меня обольстительный взгляд?.. Крепким будь, моё сердце! Не спрашивай: почему? 2.
День моей жизни! солнце садится. Уже ровно стоит — золотится — поток. Теплом дышит утёс: что если в полдень спало на нём счастье — полуденным сном? Вся в зелёных огнях, ещё играет бурливым счастьем бурая бездна. День моей жизни! к закату идёт он! Вот уж пылает, как уголь, твой полуугасший глаз, вот уж сочится твоя роса — капелью слёз, вот уже тихо бежит по белым морям пурпур любви твоей, твоё последнее — медля — блаженство… 3.
Приходи, золотистая ясность! ты — смерти самое тайное, самое сладкое предвкушение! — Не слишком ли быстро шёл я своим путём? Только сейчас, когда утомилась река, догоняет твой взор меня, догоняет твоё счастье меня. Повсюду волна лишь, игра лишь вокруг. А что было когда-то и тяжело, в голубое ушло забытьё, и без дела моя лодка стоит. Как легко разучилась она — в бурю плыть! Утонули желанье с надеждой, расстилаются ровно душа и море. Здравствуй, седьмая вечность! никогда я так близко не чаял уверенность сладкую, никогда так тепло — солнца взор. — Не горит ли уж лёд вершины моей? Рыбкой — легко, серебристо — выплывает в море лодка моя… Рыдания Ариадны
Молния.
Изумрудно-прекрасен, в её свете является Дионис.
Дионис:
В уме останься, Ариадна!.. Нет у тебя ушей, кроме моих: вмести же в них умное слово! Не нужно ль, до того как полюбить, — себя — возненавидеть? Я — твой лабиринт… Слава и вечность
1.
Долго ты ещё будешь сидеть на злосчастье своём? Смотри! не высиди мне из него яйцо — яйцо василиска. Почто Заратустра крадётся у самой горы? Недоверчивый, мрачный, язвительный, долговязый лазутчик, — но вот: молния, свет, гибель, удар в небо из бездны: и даже у горы содрогаются недра… Там, где ненависть с молнией срослись в одно, проклинанием став, — там, на горе, живёт теперь гнев Заратустры; грозовая туча, идёт он своим путём. Прячься в страхе теперь, кто последним укрыт одеялом! Забирайтесь в постели, неженки! Вот катаются громы над сводами, балки и стены трясутся от страха, пробегают молнии и серно-жёлтые истины — изрыгает проклятия Заратустра. 2.
Эта монета, которой весь мир платит, — слава: я беру осторожно — в перчатках — её и швыряю прочь с отвращением. Кто хочет оплаченным быть? Они продаются… Выставлены на продажу, хватают жирными пальцами эту всемирную — жестянкой гремящую — славу. Хочешь купить её? они все продаются. Но предлагай им не скупясь! звени тугою мошной! — иначе ты укрепишь, укрепишь ты их добродетель!.. Они все добродетельны. Добродетель и Слава — чем не чета? Покуда мир существует, платит он за добродетель-бурчание звонким славы бренчанием — и с этого шума живёт. Перед всеми добродетельными хочу я быть должником, объявляю себя должником везде, где Вина велика! Перед всяким вещателем славы в червя превращается моё честолюбие — средь таких я желаю больше всего самым низменным быть… Эта монета, которой весь мир платит, слава: я беру осторожно — в перчатках — её и швыряю прочь с отвращением. Поделиться с друзьями: