Чтение онлайн

Допрос продолжался в таком духе. После этого Снэга отправили в морг, Бубби в отдельную камеру; а я помчался на окраину Лос—Анджелеса и поднялся на четвертый этаж здания полиции.

Центральное управление отдела по расследованию убийств помещалось на четвертом этаже в комнате 314. В дежурке я выпил пару чашек кофе, пока разговаривал с Сэмом.

Сэмом я зову одного из самых толковых офицеров, который работает по ограблениям, наркотикам, мошенничеству, шулерам, убийствам. Он дорос из простых копов до капитана Центрального полицейского дивизиона Л. А. Сэмом называл я его один, для остальных он был Фил Сэмеон.

Сэм — большой, солидный, видавший виды, опытный работник, без крика и шума преданный своему делу. Человек честный и справедливый, он никогда не был груб с подчиненными и с подонками, попавшими к нему в руки, но и не давал им спуску, считая, что за все надо платить сполна. У него на этот счет была совершенно точная формула: “Мошенник должен сидеть в тюрьме. Если человек не хочет сидеть в тюрьме, то не должен быть мошенником”.

Сэм жевал большую черную незажженную сигару. Не закуривает при мне — я не выношу их дыма. Сейчас Фил Сэмеон провел рукой по своим серебристо–серым волосам, передвинул сигару из одного угла рта в другой и сказал:

— Мы ничего не вытянем из Максима, Шелл. Он из тех людей, которые могут переносить лишения неделями, даже не спросят, где находится туалет.

Максим, Роберт Максим, Бубби.

— Даже если он и будет говорить, это ничего не даст, — сказал я, — да меня, откровенно говоря, интересует только Тони.

Сэм закусил свою сигару.

— Если ты действительно видел его, вряд ли от него можно ждать откровенного признания. К тому же ты не уверен, Шелл.

— Это самое скверное. Но три из пяти, что это был Тонн.

— Мы послали словесный портрет на Ангвинаци. Возможно, что–то прояснится.

До сих пор не было никаких данных о наличии связей между Бубби, Снэгом и Джо Райсом. Ничего нового не появилось и в отношении смерти Чарли Вайта.

Допив кофе, я поехал на свидание с Джонни Троем.

Я опаздывал больше, чем на час. Возможно, он откажется меня впустить.

Роял Крест стоял на Голливудском бульваре, к западу от Ле Врие, роскошный восьмиэтажный апартамент–отель, в спокойном жилом квартале, где масса деревьев, зеленые большие лужайки, в то же время рядом центр Голливуда.

В вестибюле, просторном и прохладном, живописно располагались пышные современные диваны и кресла. Связь с квартирами — по внутреннему телефону. Позволение войти последовало немедленно. Скоростной лифт молниеносно доставил меня под самую крышу; я нашел дверь и постучал.

Впустил меня определенно не Джонни Трой. Сначала я подумал, что это девушка, но не в моем вкусе, потом сообразил, что это все же парень. Отворив дверь, он торопливо махнул рукой и, не проронив ни слова, возвратился в тускло освещенную комнату. На нем была свободная белая рубашка, узкие черные эластиковые брюки и темные домашние шлепанцы.

Когда я прошел за ним в комнату, он эффектно рухнул на мягкую подушку возле парня в тельняшке, синих джинсах и высоких коричневых сапогах, которые я называю “мокроступами”. Парень остро нуждался в бритье.

Тихо звучала одна из пластинок Джонни Троя, — такой у меня еще не было. Что–то о том, что он любил любовью, которая больше любви. Текст показался пошловатым.

Комната величиной с вестибюль маленького отеля в фешенебельном квартале. На подушках в самых непринужденных позах расположились пятеро. Справа от входа — прекрасный низкий диван, обитый золототканым материалом. На нем устроилось еще трое, а возле дивана, опираясь на шероховатую черную поверхность камина, в котором пылали дрова, возвышался Джонни Трой.

Публика, несомненно, колоритная, но в присутствии Джонни Троя все казались бесцветными тенями. Не то, чтобы он был по–особому одет. Синий пиджак, рубашка и галстук немного посветлее, кремовые брюки. Но в Джонни — особый шарм. Он невольно притягивал к себе общее внимание. Есть же такие люди, вроде ничего особенного, но все глаза обращаются к ним, будто подчиняясь магниту.

Джонни Трой обладал таким магнетизмом и вообще был привлекательным малым. Очень высокий, стройный, красивый, как греческий бог. Светлые золотистые волосы пенились вокруг головы подобием нимба. Разговаривая, он подчеркивал значение сказанного грациозным движением рук.

Как только я вошел, он повернулся, взглянул на меня, поднялся и пошел навстречу. Протянув руку, он Улыбнулся и спросил:

— Мистер Скотт?

Я кивнул; мы обменялись рукопожатиями.

— Юлиус позвонил и предупредил о вашем визите. Я ожидал вас чуть раньше, вот почему не встретил у дверей.

— Прошу простить за опоздание, мистер Трой. У меня произошла небольшая неприятность по дороге.

— Все в порядке. Надеюсь, вы не возражаете против этой банды?

Он махнул рукой, указывая на присутствующих, нахмурился и добавил:

— Многие из них не признают никаких условностей. Не позволяйте выбить себя из седла.

Он подмигнул мне. Я усмехнулся в ответ.

— Этого не случится.

— Прекрасно. Мы все друзья. Большинство — клиенты Себастьяна. Полагаю, вы многих знаете, хотя бы заочно.

Я действительно увидел несколько знакомых физиономий. На золотом диване сидел Гарри Вароу, местный телевизионный обозреватель и, отчасти — писатель. Броская примета — белая прядь в каштановых волосах. Глаза — надменные, холодные, но он ухитрялся разглядеть ими самый “горячий” материал, мимо которого проскакивали другие. Белая прядка придавала ему очень решительный вид, что соответствовало истине. Его репортажи — злободневны и весьма остры.

Рядом с ним полулежал худощавый, томный, весь такой салонно–поэтический Рональд Дангер, автор самого шумного бестселлера сезона. О романе с дурацким названием “Ляг и умри”, столько говорили, что даже я его прочитал от начала до конца, несмотря на то, что с первой страницы меня затошнило:

“Преследуемый в какофонии молчащих сумерек своим неослабевающим желанием Рори, я познал шок нереальности, когда впервые увидел Лайбиду”. Далее выясняется, что Лайбиде — 76 лет, именно она была “первой девушкой” семнадцатилетнего героя. Полагаю, что достоинства таких произведений вам ясны.

Парень, впустивший меня в дом, — поэт, хотя не припоминалось ни его имя, ни тем паче стихи, а тип в мокроступах — скульптор. Я видел фотографию его последнего творения, состоящего из половины автомобильной оси, тряпичной куклы и разбитого унитаза. Вроде бы он получил за сей шедевр какую–то премию, но какую — Бог весть.

Заговорил Джонни Трой.

— Мне нужно еще выпить, мистер Скотт, после этого я предоставлю себя полностью в ваше распоряжение. Составите мне компанию? Водка? Скотч? Бурбон? Есть еще…