Чтение онлайн

– Ты какой-то... загадочный... Вот не думала, что мы здесь встретимся...

– Где здесь?

– Ну, здесь, в часовой мастерской. Решила оставить сначала коляску на улице, а потом думаю, что лучше сюда, прямо и съехали по лестнице. И вдруг - ты... Но это все ерунда, товарищ Изъюров. Может быть, вам будет небезынтересно узнать, что я вас все школьные годы...
– остановилась, засмеялась, тряхнула головкой седенькой.
– Впрочем, ладно... Я тебя отрываю, ты что-то писал?

– Да, сочинение...

– На какую тему?

– Ты не знаешь...

– Но все-таки...

Странно, отметил про себя Николай Аникеевич, не удивилась даже, узнав, что сидит за верстаком пенсионер и пишет сочинения. А может, думает, для внуков? Нынче это водится - за детей и внуков все делать.

– Про смысл жизни...
– пробормотал Николай Аникеевич, понимая, как глупо звучат эти слова в часовой мастерской.

– А, про тайну?
– деловито спросила Майка.
– Ты бы прямо и сказал, друг разлюбезный.

Что, что такое? При чем тут друг разлюбезный? Или это... Точно. То есть Майка, конечно, но не без старичка.

Он всматривался, всматривался, пока Майка наконец не улыбнулась:

– Что, не очень знакомое лицо? Знаешь, тут дело, наверное, не только в возрасте. Ты ж на меня девять лет только в профиль смотрел, на уроках, когда сдувал или когда я тебе суфлировала. Ну, что ж, друг мой разлюбезный Николай Аникеевич, за работу.

"Он, он, Виктор Александрович. Майка моего отчества знать не может".

– За работу?

– Естественно. Я буду писать, а ты будешь списывать. В вашем возрасте трудно менять привычки. Не так ли, как говорят англичане?

– Но... смысл жизни...

– Пустяки... Ты у меня ухитрился раз списать сочинение на тему "Как я провел летние каникулы". И все в женском роде: я ходила собирать грибы. Ну, смелее.

Уселись рядом. Обмакнула Майка ручку (так и есть, перышко восемьдесят шесть) в невесть откуда взявшуюся фаянсовую чернильницу-невыливайку и начала писать. Николай Аникеевич привычно - будто и не было перерыва в полвека - скосил глаза и вывел:

"Общеизвестно, что..."

Ай да Майка, здорово завернула.

– Не отвлекаться, друг любезный, не отвлекаться...

А как не отвлекаться, когда показалось, что из-под рукава трикотажной кофточки выглянул самый краешек коричневой вельветовой пижамки?

– Списал?
– прошептала ("Что значит привычка!" - подумал Николай Аникеевич), - а то я страничку перевертываю...

Оглянуться не успели, четыре страницы.

– Давай прочту, - сказала Майка.
– А то ошибки... Списывать тоже уметь надо.

– Да ничего, это не важно.

– Ну и хорошо, - сказала Майка и подмигнула Николаю Аникеевичу совершенно по-мужски, совсем как Бор-Бор.
– Ну, я поехала, а то Сережке скоро кормиться надо. Рада была повидаться, Колька... Даже не верится, - вздохнула она и слабо провела рукой в воздухе, точно отодвинула воспоминания. Прощай...

– Прощай, Майка, спасибо.

– Может, чтобы мне не тащить по лестнице коляску, я через стенку выеду?
– спросила Майка, снова подмигнула ему глазом старика Вахрушева и легонько выкатила коляску прямо сквозь стену. "Гм, может, и не было ее? А сочинение?"

Николай Аникеевич посмотрел на тетрадочку. "Общеизвестно, что..." И все.

И печально и смешно. Захотел списать смысл жизни!

Только подумал, а перед ним бородатый гигант Иван Сергеевич Коляскин. Кивнул, пожал руку.

– Поздравляю, разлюбезнейший Николай Аникеевич.

– С чем?

– Как с чем? Сдали вы экзамен, и устный и письменный.

– Письменный?

– А как же! Очень четко вы сформулировали: "Общеизвестно, что..."

– А вы не издеваетесь надо мной?

– Помилуйте! Я совершенно серьезен. Но вообще я замечаю, что вы относитесь с большим доверием к Виктору Александровичу Вахрушеву. Разумеется, мне бы следовало обидеться, но, с другой стороны, - Иван Сергеевич вдруг подмигнул часовщику, - мы с ним ведь в довольно близких отношениях.

И прямо на глазах Николая Аникеевича бородач съежился, как проколотая камера - будто даже шипение воздуха послышалось - и перед часовщиком сидел уже разлюбезнейший друг Виктор Александрович.

– Значит, вы согласны, дорогой мой, - сказал старичок.

– Если вы за меня решаете...

– Да вы все сами давно решили, друг мой разлюбезный. И в исходе экзамена я не сомневался. Человек, соприкоснувшийся с чудом - а для вас вначале все это было чудом - и не бежавший от него, не может сказать "нет" такому предложению. Знаете ли вы, уважаемый Николай Аникеевич, что испытание чудом одно из самых тяжелых для множества людей. Одни глухи и слепы и не умеют увидеть чудо. Любое чудо, от росистого стебелька в тишине рассвета до часов без пружины. Другие видят, но не понимают. Третьи бегут от чуда как от чумы. Четвертые пожимают плечами: это все парапсихология. Пятые кричат: "Милиция! Академия!" Знаете, кстати, когда вы согласились?

– Когда?

– Когда заплатили старушке Екатерине Григорьевне шестьсот пятьдесят рублей. Безумная ведь это цена за часики. Признаться, я до последней секунды не был уверен, что вы решитесь. Вы ведь всю жизнь с копеечкой на "вы". Надежнейший, кстати, инструмент для плавания в житейском море эта копеечка. Какой там компас... Вот и лежали на весах: на одной чашке чудо, на другой шестьсот пятьдесят рублей. Что, думаю, перетянет? И верите, почти до конца вашей душевной схватки не мог угадать исхода... Так как, друг мой разлюбезный?

– Я согласен, - тихо сказал Николай Аникеевич.

– Ну и прекрасно. Спасибо. Прощайте.

– Постойте, - прошептал часовщик, - постойте. Вы обещали мне предстать, как бы выразиться... в своем настоящем виде...

Нахмурился старичок, пососал губы, пожал плечами.

– А нужно ли вам это?
– спросил почти грубо, непохоже на себя.

– Вы обещали, - по-детски упрямо настаивал Николай Аникеевич.

– Еще раз спрашиваю: а нужно ли это действительно вам? Ведь расстанемся мы сейчас, и вы, хочется надеяться, унесете в сердце и пижамку, и пушок мой на голове, и "друга разлюбезного", и все мои превращения, и буду я вам отовсюду подмигивать, как Бор-Бор, но только веселее. Чудиться буду везде, подобно тому, как увидели вы мой рукав из-под трикотажной кофточки вашей милейшей Майки Прусс...