Чтение онлайн

– Вы не понимаете.
– Голос Лун Чау звучал мягко.
– Она просила меня помочь исчезнуть. Мне пришлось выбирать, кому сохранить верность - ей или её семье. Не то чтобы это был сложный выбор. Ответ был очевиден.

– Она...

– Жива и здорова. Я иногда получаю послания.
– Дочь Теней не видела улыбку, но прекрасно представляла - медленная, ленивая, постепенно расплывающаяся на всё лицо Лун Чау.
– И если цена этому – подозрения людей, то пусть подозревают. Меня допрашивал трибунал, но если постараться, есть способы пустить их на ложный путь.

– Деньги...

– Она мне заплатила. За э-э... услуги.

– Вы... вы позволили семье думать, что она мертва.
– Дочь Теней уже была почти там. Давление на корпус стало нестерпимым. Когти, скребущие её снова и снова, воспоминание о борьбе, беспомощности и сломленности, а в ушах только крики умирающих.

Она...

Она справится.

– Конечно. Как только они узнают, что девушка жива, её выследят и притащат домой. Ради её же блага.
– Сарказм в её голосе был почти невыносим.

И Туйет... Конечно, Туйет, юная, сбежавшая от семейных неурядиц, напомнила Лун Чау бывшую ученицу.

– У вас почти не осталось времени, - резко сказала Лун Чау. Туйет обмякла в её руках: пальцы изогнулись под неестественными углами, от ногтей и волос потекли твёрдые чёрные бусины.
– Скажите, что мой рассказ был полезен.

Теперь она их видела, не удалённо по каналу связи, а через собственные датчики. Два тела - высокая громоздкая Лун Чау крепко держит Туйет, обвив руками и ногами затвердевающее, распадающееся тело девушки.

Последний прыжок - во мрак, где когда-то она так отчаянно молила о конце, через пространство, тяжелое и тёмное, как руки, в последний раз настойчиво тянущие вниз. И вот она приблизилась к обеим настолько, что можно дотронуться, открыть шлюз и послать за ними ботов и шаттл.

– Я здесь, - сказала она.

Милиция не обрадовалась. Они знали Лун Чау, но определенно не ожидали, что им позвонят из больницы и вручат почти закрытое дело. Но они приняли это как должное, хотя и без особой любезности.

Когда они покинули больницу - после того, как Лун Чау, молчаливая и сдержанная, понаблюдала за Туйет, спящей на взмокших от пота простынях, с круглыми шрамами на кончиках пальцев и кожей нездорового цвета погребального савана, - Лун Чау направилась прямиком в трибунал и в камеры.

К огромному удивлению Дочери Теней милиция впустила их обеих.

Бабушка Кюэ ждала их, сидя на жестком полу камеры под неумолимым приглушённым светом сверху. Она казалась бледной и измождённой, под глазами синяки, ни капли прежней самоуверенности.

– Она будет жить, - сказала Лун Чау. Она стояла, прислонившись к стене, боты опять повисли у неё на руках. Только Дочь Теней, настоявшая на наблюдении за Лун Чау и поместившая нескольких ботов на её тело, знала, как та близка к полному истощению.
– Не по вашей милости.

Бабушка Кюэ не ответила.

Дочь Теней медленно произнесла:

– Полагаю, это расценят как халатность, а не убийство.

Чайного мастера, конечно, не привлекут, - аптекарь не несет ответственности, если клиент не соблюдает предписанную дозу. Всё легло на сестринство.

Лун Чау промолчала, да ей и не нужно было говорить. Она буквально излучала гнев - то же тщательно контролируемое выражение, как в момент, когда они доставили Туйет в больницу. Тогда она сидела в глубокой сосредоточенности, пока врачи не вынесли вердикт - конечно, не всё в порядке, поскольку такое никогда не проходит даром, но надежда есть.

– Вы должны знать.
– Дочь Теней не могла удержаться. Она пыталась быть доброй - не быть Лун Чау - но это нелегко.
– Смеси просто не могут...

– Были и другие сигналы.
– Лун Чау не отходила от стены.
– Происшествия без последствий. Вам повезло, что раньше такого не случалось.

Её тон был невыносимо легкомысленным.

Бабушка Кюэ наконец заговорила - казалось, будто каждое слово ей дорого обходится:

– Я не знала. Я думала... глубокие пространства устрашают. Это чтобы было легче...

– Контролировать вашу паству.

– Вы не понимаете.
– Снова заметное усилие, словно воздух у неё во рту превратился в металл.
– Церковь поступала так, чтобы делать людей ничтожными, но не… Она запнулась и начала заново.
– Когда вы там, и перед вами нет никого и ничего, когда вы осознаете свою ничтожность - вы также осознаете: с вами связано всё, что когда-то было, всё, что когда-нибудь будет. Что все мы, в конце концов, часть этого великого целого.

Муть из ночных кошмаров, и она хотела подать всё это как откровение?

– Буддистская чушь, - бросила Дочь Теней.

Она думала, что Лун Чау что-нибудь скажет, но та была необычно молчаливой. Погружена в воспоминания, сообщили боты.

– Для нормального человека, - наконец произнесла Лун Чау.
– Но, как мне представляется, ни Туйет, ни Хай Ан нормальными не были.

– Они могли бы быть. Им просто нужно было пройти через страх.

Лун Чау вздохнула и полуобернулась к Дочери Теней.

– Говорить всегда легче, чем делать. И нельзя за урок платить жизнью.

– Я делала то, что должна.

– Бессмысленно, - сказала Дочь Теней Лун Чау, добрее, чем намеревалась. По правде говоря, она была так же потрясена и измотана, как и Лун Чау. Если она пыталась отдохнуть, то снова и снова видела два тела, уносящиеся в глубокие пространства, и чувствовала себя как в ту долю мгновения перед окончательным погружением, так близко к тому, чтобы потерять обеих.
– Идемте.

И, к её огромному удивлению, Лун Чау подчинилась.

Лун Чау в молчании вернулась с Дочерью Теней в её офис. Там она вытащила кресло и не столько села в него, сколько рухнула. Дочь Теней, не уверенная, какие у них теперь отношения, почти машинально позволила ботам приготовить чай и пельмени.

Комната опять была голой. Дочь Теней заставила себя превратить её в жилое помещение: добавить картины и видео, возникающие из металлической дали, настроить их на показ звёзд и водопадов с одной далекой планеты. Но не глубокие пространства, хотя, возможно, когда-нибудь она сможет вытерпеть рядом с собой этот пейзаж. На оверлее замерцали книжные полки, заполненные фантастическими любовными романами и масштабными эпиками об учёных и кораблях; толстыми томами об изготовлении смесей, начиная от самых простых и до сложных. Ей не терпелось снова остаться одной, хотя тишина пугала её больше, чем она могла признаться.