Чтение онлайн

В тренировочном лагере Боррего подружился с веселым двадцатидвухлетним партизаном по имени Хесус Суарес Гайоль, он же «Рубио». Бывший студенческий лидер из Камагуэя, он оставил свои архитектурные штудии и присоединился к повстанцам в Пинар-дель-Рио. Яркий, любящий повеселиться, Суарес Гайоль оставался таким и на войне. В больнице он оказался из-за того, что среди бела дня подорвал динамитом радиостанцию в Пинар-дель-Рио и при этом сильно обжегся сам.

В начале ноября в партизанский лагерь в Эскамбрае прибыл молодой юрист по имени Мигель Анхель Дуке де Эстрада. Не будучи марксистом, он тем не менее восхищался Че, следил за сообщениями о его продвижении и попросил, чтобы его отправили к нему в Эскамбрай. Че нужен был профессиональный юрист, и он сделал Дуке де Эстраду революционным судьей — «он сообщил мне, что пленников следует оставлять в живых, что у них нет расстрельных команд. Потом ситуация изменилась, но на тот момент не хотел расстреливать тех, кто был готов сдаться его войскам».

Боррего, Суарес Гайоль и Дуке де Эстрада вошли после войны в число лучших кадров Че. Тот, уже собравший вокруг себя многих бойцов, которые поведут с ним революционную борьбу в дальнейшем, теперь занялся подбором помощников и советников к себе в «мозговой центр», который станет нужен ему в послевоенных баталиях: для строительства коммунизма на Кубе необходима была революция в политической и экономической сферах.

Идеология при подборе кадров не была ключевым фактором; Че полагал, что, если люди мыслят прогрессивно, он в конце концов заставит их поверить в социализм. Он оказался прав. Многие его соратники с образованием, такие как Боррего, Дуке де Эстрада и Суарес Гайоль, не были изначально марксистами, но впоследствии, по крайней мере формально, приняли идеологию Че.

Ко времени прибытия в Эскамбрай Че уже готовился к своему участию в послевоенном революционном преобразовании кубинской экономики. Че штудировал политэкономию еще со времен своего пребывания в Мексике, затем участвовал в проведении аграрной реформы в Сьерра-Маэстре, а теперь был наделен полномочиями по проведению земельных преобразований в Лас-Вильяс.

Однако он действовал отнюдь не в одиночку. И ныне, и впредь опорой ему готова была выступить НСП. Среди коммунистов, помогавших Геваре, был тридцатисемилетний Альфредо Менендес, специалист по сахарной промышленности, имевший доступ к стратегически важной экономической информации, которую он начал посылать и Че.

Однако для начала нужно было выиграть войну. В Лас-Вильяс — стратегически важной провинции, на которую повстанцы возлагали особые надежды, — Че наконец начал добиваться желаемого. Постоянно совершая вылазки, чего никто до него тут не делал, он де-факто стал главным человеком в Эскамбрае, и к нему начали стекаться люди, желавшие засвидетельствовать свое уважение.

Например, 8 ноября визит нанесли два представителя молочной компании с вопросом о том, могут ли они продолжать закупать молоко в этой местности; их молочный бизнес был практически парализован вследствие деятельности повстанцев. «Я ответил утвердительно, но сказал, что они должны будут уплатить дополнительный военный налог, с чем посетители согласились».

Узнав о том, что бойцы полевого командира «Второго фронта» Пеньи вымогают деньги у местных жителей, Че послал своих людей задержать преступников. Через несколько дней к нему привели сразу две колонны «Второго фронта» в полном составе. Че предупредил их, что они не могут более действовать в этой зоне, тем более вымогать деньги. Бойцы одной из колонн попросили принять их в состав войск Че, и он дал свое согласие. Прежде чем отпустить остальных, Гевара отобрал у них три тысячи песо, которые они вытребовали у населения под видом «военного налога». В своем «Военном приказе № 1», первом постановлении Че, изданном в ранге главнокомандующего «Движения 26 июля» в провинции Лас-Вильяс, он дал понять, что намерен изменить жизнь региона. Очертив основные положения аграрной реформы, Гевара высказался и по поводу «Второго фронта», не говоря о нем прямо.

«Члены любых революционных организаций… могут жить и вести боевую деятельность на этой территории. Единственное условие — они должны подчиняться законам, которые уже введены в действие или будут провозглашены в дальнейшем.

Те, кто не является членом революционных организаций, не имеют права доставлять оружие на эту территорию. Революционерам воспрещается распивать алкогольные напитки в общественных местах… Любое незаконное кровопролитие будет караться согласно уголовному кодексу революционной армии…»

«Директория» согласилась образовать альянс с Че и пошла на введение в провинции единого налога с равным разделением доходов между двумя организациями. Они запланировали проведение совместных военных акций. Единственным пунктом разногласий оставался отказ Чомона расширить альянс за счет включения в него НСП. Че не стал настаивать, поскольку это не мешало ему сотрудничать с коммунистами. 3 декабря, менее чем через три недели после заключения соглашения между «Директорией» и «Движением 26 июля», он и лидер НСП Роландо Кубела подписали «Пакт Педреро», провозглашавший, что они вступают в военный союз «как братья».

При этом у Че продолжалась конфронтация с местными лидерами «Движения 26 июля». К нему прибыл Энрике Ольтуски вместе с Марсело Фернандесом, новым главой отделения «26 июля» в Гаване, но разговор их опять превратился в перепалку, так что в результате оба «оказались еще дальше друг от друга, чем были до того».

По воспоминаниям Ольтуски, когда они пришли, Че не было на месте, и их встретил один из его молодых охранников, Оло Пантоха. Тот предложил гостям немного козьего мяса, которое, как они заметили, было почти зеленым от плесени. Но, чтобы его не обижать, каждый из них съел по кусочку, о чем Ольтуски тут же пожалел: чувствуя, что его сейчас вырвет, он улучил момент и выплюнул все, что у него было во рту. Когда Че вернулся в полночь и сел ужинать, Ольтуски смотрел на него с ужасом и восхищением одновременно.

«Че брал куски мяса грязными пальцами, — вспоминает Ольтуски, — и ел с таким удовольствием, что мясо, по-видимому, казалось ему божественно вкусным. Он закончил трапезу, и мы вышли наружу… Че протянул нам сигары. Они были грубыми — вне всякого сомнения, их сделали какие-нибудь местные гуахиро. Я вдохнул горький и резкий дым и ощутил тепло, разливающееся по телу, и легкое головокружение…

Когда мы шли назад, Марсело спросил меня: "Что ты о нем думаешь?"

И я ответил: "Несмотря ни на что, Че не может не вызывать восхищения. Он знает, чего хочет, куда лучше нас. И всего себя подчиняет этому"».

Нельзя сказать, что Алейда Марч влюбилась в Че с первого взгляда. Да, о Геваре много говорили, и он славился своей храбростью, но она не увидела его в романтическом ореоле. Алейде этот человек показался не только «старым», но еще и «тощим и вонючим». Она и представить себе не могла, что судьбам их суждено соединиться.

Алейда прибыла на базу Че из Санта-Клары в ноябре со спецзаданием от Диего, ее командира по повстанческому подполью в Лас-Вильяс. До сих пор девушке удавалось обманывать тайную разведку Батисты, которой было известно, что она является правой рукой Диего и выполняет самые ответственные его поручения.

Младшая из шести детей, Алейда выросла на небольшой ферме в холмистой местности к югу от Санта-Клары. Ее родители происходили из некогда богатых, но затем обедневших семей эмигрантов — выходцев из Испании, однако Алейда любила говорить, что ее семья принадлежала к среднему классу, поскольку в их доме был бетонный пол; в домах их соседей и в состоявшей из одной комнаты средней школе, которую она посещала до шестого класса, полы были земляные.

Подобно многим обедневшим белым, мать Алейды отличалась расистскими взглядами. Она любила похваляться выдающимся прошлым семьи своего мужа, чьи кастильские предки, кажется, были аристократами. Был ли ее отец прямым потомком благородного семейства или всего лишь незаконным отпрыском, Алейда так и не узнала, но то, что семьи обоих ее родителей некогда обладали землей и деньгами, было фактом несомненным. Семья отца владела сахарной плантацией, но потеряла ее много лет назад, а земля, которую ныне арендовал отец Алейды, вплоть до тяжелых двадцатых годов принадлежала бабушке и дедушке Алейды по материнской линии. «Высокий» статус семьи подчеркивался еще и тем фактом, что все детство Алейды у них в доме жила учительница из местной школы, поскольку он единственный во всей округе был достаточно «приличным» для нее.