Чтение онлайн

— Возьми багаж!

— Ого! Хорошо приданое! — сказал парень, беря у него мешок. — Тепленькое… Стой, а ты куда?

Алексей подпрыгнул и, подтянувшись на руках, лег животом на оконную раму. Снизу кто-то схватил его за ногу, он отлягнулся и влез в купе.

— Спасибо, друг, — сказал красноармейцу, — все в порядке.

— Э-э, — разочарованно протянул тот, — какой уж порядок, я думал, она одна.

— Ничего, парень, сватайся, я не помешаю, — успокоил его Алексей, — можешь даже полку ей уступить.

— А ты, я гляжу, ушлый! — сказал парень и полез на свое место.

Галина уже сидела в углу у окна. Даже в сумраке вагона было видно, какое у нее злое, покрасневшее лицо. Алексей запихнул мешок под скамью и втиснулся напротив нее между стеной и пожилым крестьянином в постолах и солдатской гимнастерке.

Вагон быстро наполнился до отказа. Медленно, точно через силу, обросший людьми поезд стронулся с места. В вагоне поднялась возня, ругань, в проходах сооружали из корзин лежаки.

Наконец умялись. Поползли медленные дорожные разговоры. Парень в буденовке угостил Алексея махоркой и рассказал, что едет после демобилизации домой, в Парканы. Он был весел и болтлив — один такой на все купе. Старик молдаванин с семьей из пяти человек возвращался на родину, в Карагаш. Восемь лет он батрачил в немецкой экономии близ Одессы. Во время контрреволюционного мятежа немцев-колонистов убили его старшего сына и сожгли хату. Пожилой крестьянин, сосед Алексея, оказался председателем комбеда из какого-то села на Днестре. Он ездил в Одессу хоронить умершую от тифа сестру. Женщина-крестьянка была беженкой с голодающего Поволжья. Она рассказывала сидевшей рядом Галине:

— …Картофель уродился с горошину, овес начисто высох, просо — одна шелуха. Желуди ели, липовую кору толкли… Двух ребят схоронила. Как эти живы, один бог знает. Сама-то еле хожу… — И она показывала толстые, опухшие в лодыжках ноги.

Алексей всматривался в темноту угла, где сидела Галина, и старался понять, о чем думает она, слушая эти страшные рассказы? Кого винит за то неизбывное горе, которое сорвало людей с насиженных мест, погнало в горькую дорогу? Неужели не понимает, что во всем повинны те, кому она служит?..

Галина молчала. Он не видел ее лица. Было похоже, что она спит.

Постепенно разговоры смолкли. Вагон засыпал.

Утром потянулись за окнами голые, прибитые зноем поля. На них ломко качались редкие стебли пшеницы, пахло терпкой горечью рассыхающейся в пыль земли.

За Раздельной увидели вдали высокую тучу дыма.

— Засуха, — вздохнул парень в буденовке, — хлеба горят.

— То бандиты, — вглядываясь вдаль, возразил комбедовец. — Сукчарку подожгли. Косогор видишь? Сукчарка аккурат за ним. Гуляют лайдаки. Кончит их когда-нибудь Советская власть?..

На какой-то миг утратив контроль над собой, Алексей невольно взглянул на Галину и тотчас отвел глаза, наткнувшись на ее быстрый, угрюмо-настороженный взгляд.

Ночью она, должно быть, не спала. Она осунулась, желтоватая тень обметала веки. Лицо подурнело от усталости.

“Кем она воображает себя? — подумал Алексей. — Борцом за правое дело? “Мстительницей” за расстрелянного отца?

А в конце концов какое это имеет значение! Враг — и думать больше не о чем! Так даже легче. Будь она просто взбалмошной гимназисткой, все было бы куда сложнее. Жизнь часто переучивала таких, грубо, но верно вправляла им мозги. Но попадались упорствующие, неисправимые…” И вот именно такое упорство, какую-то злую одержимость подметил Алексей в лице Галины. “Что ж, с врагом — по-вражески. Это много проще, чем томительное сомнение: а вдруг еще не все потеряно, вдруг еще можно вернуть, спасти человека? Нет так нет, и с этим вопросом покончено!..”

Остановки делались чаще и короче. Пассажиры начали увязывать свое добро. Приближался Днестр — новая граница с боярской Румынией.

Как и в большинстве уездных городов, начинавшаяся от вокзала центральная улица Тирасполя была как бы стержнем, на который нанизывался весь город — белый, зеленый, весь пыльный. На привокзальной площади, где, между прочим, Алексей разглядел и упомянутый в записке Инокентьева трактир “Днестр”, раскинулся небольшой базарчик. Галина купила вареной картошки, кукурузных лепешек и крынку молока.

— Пригодится в дороге, — сказала она. — Есть тут один мужик, он нас довезет. Дядько Боровой.

Идти пришлось на край города. Дядько Боровой, лысый рыхлый мужик с круглыми, как у женщины, плечами, начал было отговаривать их:

— Ночью у степу застрянемо, дитки, краще як развидняется. Уж завтра.

— Заночуем на хуторе, я знаю где, — сказала Галина и повернулась к Алексею: — Я схожу домой переодеться. Это близко. Минут через сорок выедем.

Это было очень кстати: требовалось управиться с одним немаловажным делом…

В нужнике, что стоял возле конюшни, Алексей вытащил из мешка “Ундервуд”, перевернул вверх дном и положил на колено. Сложная конструкция из колесиков и тонких металлических планок смутила его. Что здесь можно вывинтить так, чтобы все сразу не рассыпалось? С ходу, пожалуй, не разберешься! Перетрогав пальцами хрупкие коленчатые соединения планок, он решительно выломал и швырнул в выгребную яму какой-то стерженек, показавшийся ему достаточно “ответственным”. Черт с ним! Не хватало еще своими руками доставить Нечипоренко машинку для агитации против Советской власти!

Галина вернулась раньше, чем обещала.

— Хозяйка где-то гуляет: в дом не попасть, — объяснила она. — Вы готовы?

Простившись с женой и с целым выводком детишек, Боровой отворил ворота, и они выехали.

Осталась позади зеленая окраина Тирасполя — Крепостная Слободка. Дорога некоторое время тянулась по-над Днестром. Широкая пустынная река была усыпана солнечными блестками. За рекой виднелись кое-где уютные хуторки с аистами на соломенных крышах. Там лежала захваченная боярской Румынией Бессарабия.

На первой же развилке дорог Боровой взял в сторону от Днестра.

— Берегом краше було б, да тут богато червоних прикордонников, — объяснил он.

Теперь они ехали горячей ковыльной степью среди сухих оврагов и опаленных солнцем косогоров. Крепкие, низкорослые лошадки Борового тянули бойко; фургон отчаянно трясло, и было не до разговоров.

День заканчивался, когда они увидели с холма деревню, в которой Галина рассчитывала переночевать.

Боровой натянул вожжи.

— Бачьте!..

Деревня была маленькая. Она зеленым островком лежала в степи, облепив хатками берега небольшой речушки. Сбегая с холма, дорога прошивала ее насквозь и терялась вдали среди степных подъемов и впадин. Из-за речки к деревне двигались какие-то люди. Их было человек пятьдесят. Пятеро ехали верхом, остальные темной рваной полосой растянулись по дороге. Сзади тащились телеги. Алексей сразу понял, кто это. На всякий случай спросил:

— Пограничники, что ли?

— Може, да, а може, ни… — уклончиво отозвался Боровой и посмотрел на Галину.