Чтение онлайн

— Не знаю. Не знаю, куда идти; что делать, когда я туда приду; не знаю, во что верить. — ничего не знаю. Отец мой был проповедником, но он умер, когда мне не было и трех лет. Просто не знаю, что делать.

Он поглядел на Спенглера.

— А что должен делать человек?

— Да ничего особенного, — сказал Спенглер. — Все что угодно. Неважно, что именно человек делает. Любую достойную, честную работу.

— Всю жизнь я был непоседой, меня ничего не удовлетворяло. Прямо какая-то напасть! Все мне казалось бессмысленным. Людей я не люблю. Не люблю с ними водиться. Не доверяю. Мне не нравится, как они живут, о чем говорят, во что верят, как они расталкивают друг друга локтями.

— Все мы рано или поздно испытывали такое чувство, — сказал Спенглер.

— И не потому, что не знаю себе цену, — сказал юноша. — Знаю. Для меня нет оправданий. Я сам за все отвечаю. Теперь-то я просто устал, измучился и болен. Ничего меня не интересует. Весь мир взбесился. Я не могу жить так, как мне бы хотелось, и не желаю жить иначе. Мне ведь не нужны деньги. Я знаю, что мог бы получить работу, особенно сейчас. Но мне не нравятся люди, которые дают нам работу. Дрянь! Не желаю перед ними пресмыкаться и не позволю, чтобы меня пинали! Я сменил несколько работ в Йорке, штат Пенсильвания. Дело всегда кончалось скандалом, и меня вышибали. Три-четыре дня, неделя, десять дней, и все. Только раз я проработал целый месяц. Пытался пойти добровольцем в армию, казалось, что это дело стоящее: куда-нибудь да поедешь, а бог даст, еще и убьют! Если тобой помыкают в армии, там тебе по крайней мере говорят, что это ради чего-то благородного. Я лично не уверен в том, что война — это дело благородное, но так хотя бы говорят… Меня не взяли. Не прошел по медицинскому осмотру. И дело было не только в легких, что-то еще у меня не в порядке. А я и не стал выяснять, что именно.

Молодой человек снова закашлялся, но на этот раз кашель не утихал целую минуту. Спенглер вынул из ящика небольшую фляжку.

— А ну-ка выпейте, — сказал он.

— Спасибо. Зря я так много пью, но сейчас мне необходимо выпить.

Он отпил из горлышка и вернул Спенглеру.

— Спасибо, — повторил он.

Спенглер решил, что юноше лучше выговориться до конца.

— Что вы любите читать? — спросил он.

— Да все, что попало. Вернее говоря, любил, когда жил дома. У отца было много книг — и не только церковных, у него были хорошие книги настоящих писателей. Больше всего я любил Уильяма Блейка. Читали? Да и Шекспира, Мильтона, Попа, Донна, Диккенса, Теккерея. Я перечитал все, что было у отца, одни книжки по два раза, другие — по три. Раньше я любил читать, а теперь это прошло. Мне даже не хочется заглядывать в газеты. Знаю все новости наперед. Повсюду продажность, смертоубийство — повсеместно, каждодневно, — и никого на свете это больше не ужасает.

Он опустил голову на руки и продолжал говорить тихо, не глядя на собеседника:

— Как мне благодарить вас за то, что вы сделали, и сами вы вот такой человек, как вы есть! Должен сказать, что стоило вам испугаться или дурно со мной обойтись — и я бы в самом деле вас убил… Все люди либо трусливы, либо злы. Теперь я понимаю, что пришел сюда с пистолетом не из-за денег. Может, вам и не понять, но я пришел сюда, чтобы раз и навсегда проверить: неужели тот единственный человек на моем пути, который сделал добро своему ближнему без всякой задней мыслил, бескорыстно, неужели он и в самом деле хороший человек? Не случайность ли это? Я не мог поверить, что человек может быть хорошим, — тогда все мои представления о мире, о людях оказались бы ложью, пропала бы моя уверенность в том, что род людской безнадежно испорчен, что в мире нет ни единого существа, достойного уважения, достойного зваться человеком. Ведь я долго презирал не только великих мира сего, но и униженных, а вот за тысячи миль от дома, в чужом городе, вдруг нашел хорошего человека. Меня это мучило. Мучило очень долго. Я не верил. Мне надо было убедиться воочию. Мне хотелось знать, что это правда. Мне надо было в это поверить, потому что много лет я себе твердил: «Дай мне встретить хоть одного не испорченного обществом человека, тогда и я смогу стать чистым, тогда и я смогу верить и жить». Первый раз, когда я вас встретил, я в вас не поверил, но теперь я знаю. Мне от вас больше ничего не надо. Вы мне дали все, в чем я нуждался. Разве можно дать больше? Вы меня поймете, правда? Я сейчас встану и с вами прощусь. Не тревожьтесь за меня. Я поеду домой. И не умру от болезни. Я буду жить. Теперь-то уж я знаю, как надо жить.

Молодой человек посидел еще немного с опущенной головой, потом неторопливо поднялся.

— Большое вам спасибо, — сказал он Спенглеру и ушел.

Спенглер проводил его взглядом, потом подошел к кассе и положил деньги на место. Взяв пистолет, он разрядил его и спрятал в ящик, а патроны опустил в карман пиджака. Подойдя к стальной полочке, на которую складывали пачки телеграмм за день, он отыскал в одной из пачек телеграмму, которую юноша посылал своей матери. Управляющий телеграфной конторой взят чистый бланк и написал:

Перечитав телеграмму, он решил заменить слово «прекрасно» словом «хорошо». Потом чуточку покопался в памяти и приписал: «Любящий тебя Джон». Подойдя к столу мистера Грогена, он дал сигнал. Через несколько секунд сигнал был принят, и Спенглер поспешно отстукал телеграмму, немножко поболтал с телеграфистом на другом конце провода, с улыбкой выслушивая его точки и тире и так же ему отвечая. Кончив разговаривать, он вернулся к своему столу.

Вошел Уильям Гроген и сел на стул, который перед тем занимал юноша.

— Как вы себя чувствуете? — спросил его Спенглер.

— Гораздо лучше, — сказал мистер Гроген. — Я выпил две рюмки и послушал, как поют солдаты. Ну и любят же они пианолу и старинные песни, которых им никогда не приходилось слышать!

— «Вы ведь меня любите, правда?» — сказал Спенглер. — «Ну да, любите. Сами знаете, что любите». Вот что она говорит, Вилли. И вот как она это говорит. Кажется, я на ней все-таки женюсь.

Спенглер на секунду перестал мечтать о Диане Стид и пристально вгляделся в лицо старого товарища.

— Старинные песни — это прелесть! — сказал он.

— Том, — сказал мистер Гроген, — помните, как старый Девенпорт пел баллады?

— Еще бы! Сколько будет стоять эта контора, они будут звучать у меня в ушах. Слышу как наяву. Но не только баллады, а и псалмы тоже. Помните, как старый Девенпорт пел по воскресеньям псалмы?

— Помню, — сказал мистер Гроген. — Помню все до единого. Любил делать вид, будто он страшный безбожник, но по воскресеньям целый день распевал псалмы. Жевал табак, отстукивал телеграммы, пел и сплевывал струю табачной жвачки в плевательницу. Рано утром день начинался с «Привет тебе, сладостное утро, день священного отдохновения». Какой замечательный был человек! А позже он горланил «Сей светлый день! Да будет нынче свет».

— Помню, — сказал Спенглер. — Как же не помнить! «Да будет нынче свет». А потом сплевывал табачный сок в плевательницу.

— После этого он запевал «О боже, властитель ночи и зари. Благодарение тебе за то, что подарил нам свет». Страшенный был безбожник, но превыше всего ставил свет и всяческую жизнь. А в конце дня медленно поднимется, бывало, со стула, расправит усталое тело и тихонько затянет: «Уж день прошел, и ночь близка». Знал все старинные песни наперечет и любил их до беспамятства. «Спаситель! — кричал он, представляясь богохульником. — Спаситель, дохни вечерней благостью, покуда ночной покой не смирил наш дух; признаемся тебе в нужде и в прегрешеньях наших, исцели же нас и отпусти ты нам грехи».

Телеграфист замолчал, вспоминая старого друга, которого давным-давно уже не было в живых.

— А ведь, наверно, это так и есть. Том, так и есть.

Управляющий телеграфной конторой улыбнулся и похлопал своего товарища по плечу, а затем встал, чтобы погасить свет и запереть контору на ночь.

Наконец-то Гомер Маколей улегся в постель, но он метался и ворочался с боку на бок. Ему снилось, что он снова бежит, преодолевая препятствия, но всякий раз, когда подбегает к барьеру, там стоит Байфильд и хочет его остановить. Он все же пытается прыгнуть, и оба они падают. Снова барьер, и снова Байфильд… В конце концов боль в ноге становится невыносимой; он опять пускается бежать и падает. Потом встает, дает Байфильду в зубы и кричит: «Байфильд, вы меня не остановите! Вы меня не в силах остановить! Вы меня не в силах остановить — ни малыми, ни большими, ни какими ни на есть препятствиями!»

Он снова бежит, сначала прихрамывая, потом уже легко, но следующий барьер вырастает до нечеловеческой высоты — чуть не до восьми футов. Однако Гомер Маколей — быть может, самый великий человек в Итаке, штат Калифорния, — перелетает через этот барьер как птица.

Потом ему снится, что он в форме телеграфиста быстро едет на велосипеде по узкой улочке. Вдруг прямо перед ним возникает Байфильд. Но Гомер несется на него все быстрее и быстрее. «Байфильд! — кричит он. — Я же сказал вам, что вы меня не остановите!» Он приподнимается, опершись на рукоятки руля, велосипед взлетает в воздух и парит. Он перелетает через голову Байфильда и легко опускается на землю у него за спиной. Но стоит Гомеру очутиться на мостовой, как перед ним снова вырастает Байфильд! И снова велосипед отрывается от земли и летит через голову Байфильда. Но на этот раз он повисает в воздухе в двадцати футах от головы врага. Тот растерянно стоит посреди улицы и негодует: «Вы не имеете права! — кричит он рассыльному. — Вы нарушаете закон притяжения!» — «Какое мне дело до закона притяжения, — кричит Гомер вниз, — и до закона средних чисел, и до закона спроса и предложения, и до любого другого закона? Вы меня не остановите! Вы меня не в силах остановить! Понятно? Червь, ржавей и разлагайся, мне не до тебя!» Рассыльный летит в пространство, а страшилище одиноко стоит посреди улицы, посрамленное и униженное.