Чтение онлайн

— Сходи, пожалуйста, еще разок в аптеку.

— Сию минуту, сэр, — сказал Гомер и торопливо вышел. Уильям Гроген остался один в телеграфной конторе. Он стоял, озираясь, и во взгляде его сквозила и нежность, и гнев на судьбу. С трудом подняв руку, он схватился за сердце, словно давно и терпеливо ждал стремительного натиска, который уже не мог застигнуть его врасплох. Он отступил к стулу, опустил на него сведенное болью тело, пережидая, чтобы приступ хоть чуть-чуть ослабел.

Рассыльный вернулся из аптеки и отдал телеграфисту маленькую коробочку.

— Воды, — попросил старик.

Гомер налил в бумажный стаканчик воды и дал ее старику, который, вытащив из коробочки три пилюльки, сунул их в рот и запил водой.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, мальчик.

— Не за что! — сказал Гомер.

Он поглядел на старика и, убедившись в том, что ему стало лучше, подошел к столу разноски и взял похоронку. Постояв с телеграммой в руке, он распечатал конверт и вынул оттуда текст, чтобы его прочесть. Потом положил телеграмму в новый конверт, заклеил его, повернулся и вышел из конторы прямо под дождь. Старый телеграфист поднялся и вышел вслед за мальчиком на улицу. Он стоял на тротуаре и смотрел, как тот, с силой нажимая на педали, борется с порывами ветра и дождя. В конторе застучал аппарат, но старик его не слышал. Зазвонил телефон, но старик не слышал и звонков. Телефон прозвонил семь раз, и тогда только он повернулся, чтобы снова войти в контору.

Спустя четверть часа Гомер Маколей слез с велосипеда у подъезда большого старинного дома, где сегодня принимали гостей. В окно было видно, как танцуют четыре молодые пары, и, узнав, что в доме царит веселье, рассыльный почувствовал, как сердце его мучительно заныло. Он подошел к двери и постоял немножко, слушая музыку. Палец его потянулся к звонку, но рука беспомощно упала.

— Вернусь-ка я лучше в контору, — сказал он себе. — Брошу работу. Не могу я заниматься таким делом.

Он уселся на ступеньки. Прошло много времени, прежде чем он наконец встал, подошел к двери и нажал звонок. Дверь отворила молодая женщина, и, не отдавая себе отчета в том, что он делает, Гомер повернулся к ней спиной и побежал назад к своему велосипеду. Молодая женщина вышла на крыльцо и окликнула его:

— Послушай, мальчик, в чем дело?

Гомер слез с велосипеда и медленно вернулся к крыльцу.

— Простите, — сказал он. — Я принес телеграмму дли миссис Клодин Боффер.

— Ну да, — весело сказала молодая женщина, — сегодня мамино рождение.

Она вошла в холл и крикнула:

— Мамочка, тебе телеграмма!

К двери подошла ее мать.

— Наверно, от Алана, — сказала она. — Войдите, молодой человек. Съешьте кусок именинного пирога.

— Спасибо, мадам, не могу, — сказал Гомер. — Я спешу на работу.

Он протянул женщине телеграмму, и она взяла ее так, словно там не было ничего, кроме поздравления.

— Ерунда! — весело возразила она. — Я вас не отпущу, пока вы не сведите кусок пирога и не выпьете глоток пунша.

Она потащила Гомера за руку в комнату к столу, ломившемуся от пирогов, сандвичей и пунша. Звучала музыка, и гости танцевали по-прежнему.

— Сегодня мой день рождения, — сказала женщина. — О господи! — засмеялась она. — Я уже совсем старая. Ну, все равно, пожелай мне счастья, мальчик.

И она налила Гомеру стакан пунша.

— Желаю вам… — начал Гомер.

Он поперхнулся, а потом начал снова:

— Желаю вам…

Но он не мог продолжать. Рассыльный поставил стакан с пуншем на стол и кинулся к двери. Мать огляделась по сторонам и вышла в холл, где ее никто не видел, а дочь проводила мать глазами и отошла к противоположной стене.

А Гомер в это время был уже на своем велосипеде и быстро несся под дождем назад к телеграфной конторе. В холле, прямо перед глазами матери, в раме висел портрет красивого рыжеволосого мальчика. В углу фотографии была надпись: «Маме от Алана, с любовью, в день его 12-летия». Мать распечатала телеграмму, прочла ее и беззвучно зарыдала. Патефон играл «Песню для моей брюнетки», а веселые гости танцевали. Дочь выглянула в холл и увидела мать. Она ринулась к патефону как безумная и остановила его.

— Мама! — крикнула девушка и со всех ног кинулась к женщине, стоявшей в холле.

Кончился последний сеанс, и кинотеатр «Синема» опустел. Выйдя на улицу, Бесс сказала солдату по прозвищу Толстяк:

— Ну вот, пора и домой.

— Спасибо вам, дамы, — сказал солдат по прозвищу Толстяк.

Настало время прощаться, однако все они стояли, сбившись в кучу посреди улицы, словно ждали, что вот-вот с ними случится что-то нежданное-негаданное. Солдат по прозвищу Толстяк перевел взгляд с Бесс на Мэри, а потом просто и очень целомудренно поцеловал сперва одну девушку, а потом и другую. Солдат, которого звали Лошадкой, закричал:

— Эге, а мы что, не люди? А как же мы с Техасом? Чем мы хуже? Мы ведь тоже солдаты.

Поэтому он тоже поцеловал Бесс и Мэри. После него расцелован их и Техас. Проходившая по улице женщина поглядела на них с глубоким отвращением. Девушки стыдливо отвернулись и побежали домой. Солдат по имени Лошадка подпрыгнул и толкнул солдата, которого звали Техасом; тот изловчился и толкнул Толстяка. Они двинулись по переулку, перекликаясь друг с другом.

— Хо-хо-хо! А ну, Техас! А ну, Толстяк, — кричал Лошадка.

— Золотые слова, парень! — завопил Техас Толстяку. — Золотые слова. Достопочтенный сенатор Толстяк из Чикагского университета.

Шагая по темной улочке, солдат, которого звали Толстяком, закатился от смеха; все трое толкали друг друга, хохотали и выкрикивали всякую чепуху.

— Будьте уверены! — кричал Толстяк. — Дайте мне только попасть в конгресс! Я им расскажу, что к чему.

— Га-га-га! — горланил Лошадка. — «Марш вперед, собачьи дети. Сегодня нам повезло, а не вам!»

И три солдата, потешаясь, стали прыгать друг через друга в стремительной, веселой чехарде, уходя все дальше и дальше по темной и, казалось, такой безопасной улице — все ближе и ближе к войне.

Когда удрученный рассыльный вернулся из дома Бофферов в телеграфную контору, дождь перестал, вышла луна и по небу понеслись вереницы уже проливших свою влагу, обессиленных и бледных облаков. Рассыльный вошел прихрамывая, еле волоча ноги от усталости.

— Что у тебя с ногой, мальчик? — спросил старый телеграфист. — Ты сегодня весь день хромаешь.

— Ерунда, — сказал Гомер. — Есть еще телеграммы?