Чтение онлайн

Он взял крутое яйцо, которое, как он верил, приносило ему счастье — или по меньшей мере оберегало от большого несчастья.

— Вот еще! — сказал Агги Гомеру. — Незачем тебе меня возить. Тащить на велосипеде двоих сразу — это слишком. Я мигом доберусь пешком.

— Я тебя отвезу, — сказал Гомер. — Никуда ты мигом не доберешься. До дому километров пять. Мне ничего не стоит вас довезти. Ты сядешь на раму, а Улисс — на руль. Пойдем.

Трое мальчиков вышли на улицу, где стоял велосипед Гомера. Груз был нелегкий — в особенности для человека с больной ногой, — но Гомер все-таки доставил своих пассажиров домой. Сперва они остановились у ветхого домика рядом с лавкой Ары — там жил Агги. Сам Ара стоял на пороге своей лавки, держа за руку маленького сына. Они смотрели на небо. Дальше по улице, рядом с пустырем, во дворе, под старым ореховым деревом, миссис Маколей снимала с веревки белье. Мэри и Бесс играли и пели в гостиной — оттуда доносились негромкие звуки пианино и голос Мэри.

Агги слез с велосипеда и пошел домой. Гомер постоял на улице, придерживая велосипед и поглядывая то на небо, то на дом Маколеев. На улицу снова вышел Агги; он подошел к лавочнику Аре.

— Как сегодня торговля, мистер Ара?

— Спасибо, Агги, — сказал лавочник. — Не могу пожаловаться.

— Я хочу истратить семьдесят пять центов, — сказал Агги. — Накупить всякой всячины на завтра.

— Пожалуйста, Агги, — сказал бакалейщик.

Но, прежде чем вернуться в лавку, он показал сыну на облака.

— Видишь. Джон? — сказал он ему. — Наступает ночь, скоро мы ляжем в постель и заснем. Будем спать до утра. А когда настанет день, встанем снова. И будет новый день.

Лавочник с сыном и соседский мальчик вошли в лавку. А Улисс в это время, сидя на руле велосипеда, не сводил глаз с матери, Гомер снова вскочил на велосипед и поехал к дому.

— Мама! — сказал брату Улисс, заглядывая ему в лицо.

— Ну да, — сказал Гомер. — Вон она, мама, во дворе, под деревом.

Когда они приблизились к женщине, стоявшей во дворе под деревом, лицо младшего брата озарилось улыбкой; однако в глазах его залегла глубокая печаль, такая же, как у старшего брата. Держа руль велосипеда, Гомер обнимал Улисса.

Проехав прямо через пустырь во двор, под ореховое дерево. Гомер слез с велосипеда и поставил Улисса на ноги. Улисс смотрел на мать. Страх, который внушил ему Заводной человек, исчез, казалось, навсегда.

— Он заблудился, — сказал Гомер. — Агги нашел его и привел в телеграфную контору. Я не могу остаться, но зайду и поздороваюсь с Бесс и Мэри.

Гомер вошел в дом и постоял в темной столовой, прислушиваясь к голосам сестры и девушки, которую любил его брат. Когда песня кончилась, он вошел в гостиную.

— Здравствуйте, — сказал он. Девушки обернулись.

— Здравствуй, Гомер, — сказала Мэри и добавила счастливым голосом:

— Я сегодня получила от Маркуса письмо.

— Ну? — сказал Гомер. — Как он там?

— Отлично, — сказала Мэри. — Они скоро уезжают, но еще не знают куда. Он просит не беспокоиться, если некоторое время от него не будет писем.

— Он написал нам всем, — сказала Бесс, — маме, и мне, и даже Улиссу.

— Ну? — сказал Гомер.

Он ждал, когда же ему скажут, что пришло письмо и для него, и наконец спросил почти спокойно:

— А разве мне он письма не прислал?

— Конечно, прислал, — сказала Мэри. — Твое самое толстое. Неужели ты думал, что он написал нам и не написал тебе?

Сестра Гомера взяла со стола письмо и протянула его брату. Гомер держал письмо, не сводя с него глаз, пока сестра не спросила:

— Что же ты не распечатаешь письмо? Прочти нам.

— Нет, — сказал Гомер. — Мне надо уходить. Я возьму письмо в контору и прочтут попозже, когда будет время.

— Весь день мы искали работу, — сказала Бесс, — но не нашли.

— Нам все равно было весело, — добавила Мэри. — Разве не смешно, когда ходишь и спрашиваешь, нет ли работы?

— Не знаю, так ли уж это смешно, но я рад, что вы ее не нашли. Нечего вам думать о работе. Моего заработка хватает, а у отца Мэри хорошая работа в «Винах Итаки». Не к чему вам поступать на работу.

— Нет, есть к чему, — сказала Бесс. — Еще как! И мы скоро найдем работу. В двух местах нас просили зайти еще раз.

— Нечего вам искать работу, — повторил Гомер.

Он рассердился.

— Тебе она не нужна, Бесс, да и тебе, Мэри, тоже. Пусть работают мужчины. Сидите дома и ведите хозяйство… играйте на пианино, пойте, я хочу, чтобы на вас приятно было смотреть, когда возвращаешься домой. Это все, что от вас сейчас требуется.

Немного погодя он ласково сказал Мэри:

— Когда Маркус вернется, вы снимете маленький домик и будете жить своей семьей, как вам захочется. Скоро и ты, Бесс, найдешь парня себе по душе. Вот и вся ваша забота. Нечего всем с ума сходить из-за этой войны. Сиди дома и помогай маме, а ты, Мэри, позаботься об отце.

Его непривычная властность обрадовала Бесс; раньше она не замечала, чтобы Гомер проявлял о них такую заботу.

— Зарубите себе это на носу, — заключил Гомер. — А теперь спойте еще песню, и я уйду.

— Какую песню ты хочешь? — спросила Бесс.

— Все равно, — сказал Гомер.

Бесс стала играть на пианино, а Мэри запела. Гомер стоял в полумраке гостиной и слушал. Песня еще не была допета, а он уже потихоньку вышел из дому. Во дворе он заметил Улисса, который стоял над куриным гнездом и смотрел на лежавшее в нем яйцо.

— Ма, — позвал Гомер. — Завтра непременно пойдем в церковь. Все вместе… и Мэри тоже.

— Почему ты мне это говоришь? — спросила миссис Маколей. — Мы и так чуть не каждое воскресенье ходим в церковь, и Мэри почти всегда ходит с нами.

— Знаю, — сказал Гомер с нетерпением. — Но завтра пойдем обязательно. И обязательно с Мэри.

Он спросил брата:

— Что у тебя в руке?

— Яйцо, — произнес Улисс так, словно речь шла о величайшей святыне.

Гомер вскочил на велосипед и отправился в «Вина Итаки».

В то время как Гомер ехал на велосипеде к винному заводу, далеко от него, так далеко, что даже время дня там было не такое, как в Итаке, американский пассажирский поезд несся по американской земле сквозь американскую ночь. В поезде ехали американские парни, и среди них Маркус и друг его Тоби, — все они были одеты в солдатскую форму и обучены ремеслу войны. Но по их глазам, по их волнению, по их смеху, громким крикам и песням видно было, что это не просто вояки, а народ, и притом хороший и великий народ. Видно было, что, хоть их и обучили строиться в ряд и подчиняться приказу, хоть и лишили свободы во имя подчинения воинской дисциплине, они не превратились в машину и остались простыми людьми с простыми человеческими желаниями. Если они и вели себя буйно и, быть может, не сознавали своего положения, однако они не были лишены и достоинства. Видно было, что они шумели, стараясь подавить глубокий внутренний страх, но от страха не перестали быть людьми. Видно было, что не ради показных или лживых целей готовы они преодолеть свой страх, а если нужно, то умереть. Видно было, что это — простые американские парни, хоть иным из них уж за сорок, а другие совсем еще дети — дети из больших городов и захолустных городишек, из деревень и контор, из богатых и бедных семей, дети, вырванные из разных слоев общества; одни из них простились с мечтами о блестящем будущем, другие — с мечтами о скромной и покойной жизни; были среди них люди талантливые, с живым умом, были тупые и прилежные.