Чтение онлайн

И посреди всего этого гомона, смеха, баловства, сумятицы и великолепного сочетания глубокого невежества с глубокой мудростью Маркус Маколей тихо разговаривал со своим другом Тоби Джорджем.

— Ну, — сказал Тоби, — кажется, поехали.

— Поехали, — подтвердил Маркус.

— Знаешь, Маркус, мне повезло: ведь, если бы не эта война, я бы так с тобой и не встретился и о семье твоей знать бы ничего не знал.

Маркус почувствовал себя неловко.

— Спасибо, — сказал он. — Я тоже рад, что с тобой познакомился.

Он помолчал, а потом задан вопрос, который задает себе каждый, кому грозит неведомая опасность:

— Скажи правду: тебе будет очень обидно, если тебя убьют?

Тоби не смог ответить на этот вопрос сразу.

— Конечно. Я могу валять дурака и делать вид, будто мне все равно. Но мне, конечно, не все равно. А тебе?

— Мне тоже, — сказан Маркус. — Совсем не все равно. Мне просто хотелось знать, что ты скажешь.

После короткого раздумья он спросил:

— О чем ты думаешь? Что бы ты хотел увидеть, когда мы вернемся?

— Не знаю, — ответил Тоби, который этого и в самом деле не знал. — Кажется, мне хотелось бы… мне хотелось бы… просто вернуться, что бы там ни было. У меня ведь нет семьи, не то что у тебя. Мне некуда возвращаться, но я все равно хочу вернуться. Лишь бы вернуться, а там видно будут. У меня нет девушки, которая меня ждет, как тебя ждет Мэри, но я знаю, мне хочется вернуться… если, конечно, удастся.

— Понятно, — сказал Маркус.

Они снова помолчали. Маркус сказал:

— Как это вышло, что ты любишь петь?

— Почем я знаю? — сказал Тоби. — Люблю, и все.

Они прислушались к шуму поезда и к шуму в поезде, а потом Тоби спросил:

— А ты о чем думаешь?

Маркус ответил не сразу.

— Я думаю об отце, — сказан он, — и о матери, о сестре Бесс, о брате Гомере и брате Улиссе. И еще я думаю о Мэри и ее отце, мистере Арена. Я думаю о всех наших соседях, о пустыре, о детях, о домах, о лавочке Ары и о самом Аре. О железнодорожной насыпи, с которой я смотрел, как проходят поезда, о воскресной школе, о церкви, о городском парке возле здания суда, о публичной библиотеке, о моих старых учителях, о детях, которых я знал в жизни, — кое-кто из них уже умер, но не от войны… они просто умерли.

— Смешно, — сказал Тоби. — Может, ты и не поверишь, но у меня такое чувство, будто Итака — тоже мой родной город. Если мы выживем, если мы вернемся целы, ты возьмешь меня с собой в Итаку? Покажешь мне знакомые места, расскажешь мне о том, что было здесь, что было там?

— Непременно, — сказал Маркус, — непременно. Я и сам этого хочу. И хочу познакомить тебя с моей семьей. Мы люди бедные, богатства у нас никогда не было, но отец мой был замечательный человек. Не добытчик. Никогда не мог заработать больше, чем на хлеб насущный… никогда.

— Его звали Мэтью Маколей? — спросил Тоби.

— Да, Мэтью Маколей, мой отец. Он работал на виноградниках, упаковщиком на складах, на винных заводах. Делал простую, незаметную, будничную работу. Встретишь его на улице — лишний раз на него не посмотришь. Ничего в нем, казалось, не было особенного, да и вел он себя как все… а был при этом замечательный человек. Он был мой отец, и уж я-то знал, что он человек замечательный. Все силы отдавал семье — матери и детям. Много месяцев копил деньги, чтобы внести аванс за арфу — да, не удивляйся, за арфу. Я знаю, никто теперь не играет на арфе, но мать о ней мечтала, и отец скопил денег и внес аванс за арфу. Он выплачивал за нее целых пять лет. Это была самая дорогая арфа, какую можно купить. Мы, дети, думали, что в каждом доме есть арфа, потому что она была у нас. Потом он купил пианино для сестры Бесс — оно стоило не так дорого, как арфа. Я думал, все люди такие же замечательные, как мой отец, пока не вырос и не узнал других людей. Они ничего, бывают среди них даже хорошие, но замечательными они мне не кажутся. Может, это потому, что я их не так уж хорошо знаю. Человека надо знать вдоль и поперек, чтобы убедиться, замечательный он или нет. Много есть замечательных людей, но никто и не догадывается, какие они замечательные.

— Хотел бы я встретить такого человека, как твой отец, — сказал Тоби. — Вовсе не обязательно, чтобы он был моим отцом. Пусть будет кем угодно, лишь бы я его знал. Пожалуй, мне даже повезло — я ведь понятия не имею, кто был мой отец, но могу по крайней мере верить, что он был такой же замечательный человек, как твой.

— Может, он и был замечательный, — заметил Маркус.

— Надеюсь, — сказал Тоби. — Понимаешь, я ведь не знал, что у детей бывают матери и отцы, пока не пошел в школу и не услышал, как о них рассказывают другие дети.

Тоби застенчиво ухмыльнулся.

— Сперва я не понимал. Мне казалось, что каждый человек на свете одинок, вроде меня, и вступает в жизнь в одиночку. А когда понял, мне очень долго было не по себе. Я вдруг почувствовал одиночество. Вернее говоря, я почувствовал его еще больше. Вот почему, наверно, я люблю петь. Песня разгоняет одиночество.

Потом он спросил, стесняясь, даже робко:

— А Бесс, она какая?

Маркус понимал, что друг смущается, и не хотел его смущать.

— Да ты не стесняйся, — сказал он. — Ничего нет плохого, если ты и спросишь меня о сестре. Все равно я хочу, чтобы вы познакомились. Ты ей, наверно, понравишься.

— Я? — удивился Тоби.

— Да. Мне почему-то кажется, что ты ей очень понравишься. Я хочу привезти тебя к нам, поживи с нами. Если вы друг другу понравитесь… а по-моему, лучше Бесс… хоть она мне и сестра… в общем, я думаю, ты ей очень понравишься!

Потом Маркус произнес очень быстро — он хоть и знал, что о таких вещах не говорят, но понимал, что сказать о них необходимо. Поэтому ему хотелось проговорить слова как можно быстрее, чтобы смысл их поскорее дошел и неловкость длилась как можно меньше.

— Женись на ней и живи в Итаке, — сказал он. — У нас хороший город. Ты будешь там счастлив. Вот, возьми ее карточку, насовсем.

Он передал Тоби маленькую фотографию своей сестры Бесс.

— Положи ее в свое удостоверение личности, я там держу фотографию Мэри. Видишь?

Тоби Джордж взял фотографию сестры своего друга и долго ее разглядывал, а Маркус глядел на него. Наконец Тоби сказал:

— Ничего не скажешь, она красивая. Не знаю, можно ли влюбиться в девушку, которую никогда не видел, но я, кажется, могу. Скажу тебе по правде, у меня ведь на душе не сладко. Я боялся говорить с тобой о Бесс. Но теперь я подумал: вот мы едем, и неизвестно, что с нами будет… может, ты и не обидишься. Мне кажется, что я хуже других, но разве я виноват?.. Понимаешь, парень, которому дали имя не отец с матерью, а в сиротском приюте… который даже не знает, кто были его родители… не знает их национальности и своей национальности… Одни говорят, будто я помесь испанца с французом, другие — что я не то итальянец, не то грек, а третьи — будто я наполовину англичанин, наполовину ирландец. Все по-разному.

— Ты американец, — сказал Маркус. — Вот и все. Это всякому видно.

— Ну да, — сказал Тоби. — Это правда. Я, конечно, американец. Но хотел бы я знать, из каких именно американцев.

— Ты просто американец, которого зовут Тоби Джордж, — сказал Маркус. — До остального никому нет дела. Спрячь эту карточку. Мы вернемся в Итаку, у тебя будет семья, и у меня будет семья, мы будем ходить друг к другу в гости, слушать музыку и петь песни… будем жить по-человечески.

— Знаешь, Маркус, — сказал Тоби. — Я тебе верю. Клянусь богом, я тебе верю. Ты ведь так говоришь не просто потому, что мы подружились и едем вместе. Я тебе верю и больше всего на свете хочу вернуться с тобой в Итаку. Хочу там жить и хочу, чтобы все было так, как ты говоришь.