Чтение онлайн

— Вы думаете, Брамс никогда не плакал? — сказала она со слезами.

Я обнял ее и привлек к себе, но от этого она заплакала еще пуще, так что я снова взялся за бокал.

— Хотите знать, отчего я реву? — спросила она.

— Пожалуйста, расскажите.

— Да оттого, что эти старые самодуры взялись убивать молодежь вроде вас через каждые двадцать с чем-нибудь лет и никто не знает, останется ли он в живых, а они будут это делать снова и снова. Вы должны бежать в Мексику, вот что. Не ради меня — я, может быть, и люблю вас, но я вас люблю ради вас самого. Бегите, пока не поздно. Они вас убьют — я знаю, какие они. Старые дураки, коварные, мерзкие — ну, да вы сами знаете не хуже меня.

Это было очень смешно, и я рассмеялся, а вслед за мной засмеялась и она. И я ее обнял и поцеловал, но потом она опять заплакала.

— Вы думаете, вам больше повезет, чем другим, и с вами ничего не случится, — говорила она. — Но это только потому, что вы не понимаете, как опасны эти дураки. Они живут до восьмидесяти восьми лет, а скольких лет убьют вас, им все равно. Бегите в Мексику, и пусть они подыхают от старости.

— Я в таком роде войск, где не очень опасно, — сказал я.

— Пароход, на котором вы будете плыть, пойдет ко дну, и вы утонете, — говорила она, все еще плача. — Или вы попадете под грузовик. Или упадете с чего-нибудь.

— Нет, нет, не упаду.

— Вас посылают в Огайо, так?

— Да.

— А вы об этом просили? Вам хочется ехать?

— Нет.

Ну вот видите! А кто заставляет вас ехать? Кто вас посылает туда, где вас непременно убьют? Да эти же восьмидесятивосьмилетние самодуры — и я их ненавижу, ненавижу, ненавижу! Ничего-то хорошего они не сделали за всю свою жизнь.

Я допил свой огромный бокал и налил еще полбокала, а она, пока болтала и плакала, поснимала с себя всю одежду, и я так удивился, что чуть не упал. Тут она перестала хныкать, лукаво на меня поглядела и улыбнулась сквозь слезы, которые еще не просохни у нее на щеках. Она была похожа на хорошенькую голенькую порочную девчонку, и, хотя я подозревая, что вся эта сцена — одно лишь притворство, мне она нравилась такой, какая она есть. Она позвонила по телефону и заказала такси на без четверти десять, и ровно без четверти десять мы вместе сели в машину, потому что она захотела проводить меня до вокзала.

Когда я уселся в вагоне рядом с отцом, поезд еще минуты три-четыре простоял, а потом тронулся, и, хотя мне совсем не хотелось ехать в Огайо, я радовался, что поезд пошел, потому что раз уж вы сели в поезд и вам все равно нужно ехать, то почему бы, черт возьми, и не ехать?

Так вот, на следующее утро мы с отцом приехали в Огайо, и он нашел себе комнату в небольшой гостинице, а я отправился за девять миль от города в лагерь. Первый день ушел у меня на устройство, а вечером я вдруг наткнулся на Джо Фоксхола, который направлялся в город, и мы с ним вместе вышли на шоссе, чтобы перехватить попутную машину. К одиннадцати часам нужно было вернуться в казармы, но это все-таки лучше, чем ничего, и мы оба были очень рады встрече.

— С тобой что-то случилось? — спросил вдруг Джо. — Что это такое?

— А черт его знает.

— У тебя такой вид, будто ты совершил великое открытие. Что это?

Мы стояли на обочине шоссе и ждали попутной машины, как вдруг со мной произошло нечто совсем удивительное. В первый раз за все время, что во мне звучал голос певца, взывающий: «Валенсия!» — я вдруг понял, кто этот певец.

— Что это тебя так поразило? — повторил Джо.

— Кто-нибудь поет в тебе? — спросил я.

— Никто, — отвечая Джо. — Будь они прокляты.

— Ну вот, — говорю я. — А я счастлив оттого, что во мне поет мой сын.

— Твой сын? — удивился Джо.

— Да, — говорю, — мой собственный сын.

Возле нас притормозил большой грузовик, и мы на него взобрались.

Водитель сказал:

— Прошлой ночью катил я вовсю по этому шоссе, как вдруг въезжает откуда-то сбоку этакая крохотная машина, прямо карлик, и срезает мне нос. Малюсенькая такая, еле видать, а как припустилась вперед, что твой перепуганный заяц, так я ее, ей же богу, до самого города не догнал.

Когда мы приехали в город, я сговорился с Джо встретиться в десять часов против отеля, где он должен был ужинать со знакомой девушкой, а там мы возьмем такси и вернемся в лагерь. Потом я зашел к отцу. Он спал, лежа в постели. Проснулся и говорит:

— Чертовски хотелось бы вспомнить, что я должен тебе рассказать.

— Ничего ты не должен мне рассказывать, успокойся.

— Нет, что-то обязательно должен рассказать. Помню, было что-то такое в те дни, когда ты еще не родился, что я решил непременно тебе рассказать, когда придет время, а вот что это было — позабыл.

— Ничего, вспомнишь как-нибудь в другой раз, — сказал я. — Как ты себя чувствуешь?

— Я думаю, не стоит мне ехать в Сан-Франциско.

— Почему?

— Думаю, лучше остаться с тобой.

— А почему бы тебе не поехать в Эль-Пасо?

— Я бы рад, — сказал папа, — в самом деле был бы рад, да черт возьми…

— Повидаешь маму и Вирджила, — сказал я. — У тебя ведь сейчас все в порядке.

— Это у мамы все в порядке, — сказал отец. — И у Вирджила тоже. А вот у нас с тобой…

— У меня все в порядке.

— Черта с два, — сказал отец. — Черта с два все в порядке. Мне был двадцать один год в 1919-м, когда я повстречал твою маму, узнал, какая она, и женился на ней. Мне был двадцать один год тогда в Сан-Франциско, но я был уже старик, как сейчас. Все эти годы я ждал, когда расскажу тебе то, что решил рассказать в свое время, а вот теперь, когда время пришло, я вдруг все позабыл.

Я провалялся тут целый день и все тщился вспомнить, да куда там. У тебя-то самого все в порядке, это верно. Да на земле беспорядок, вот что. А человек должен жить на земле — ничего не поделаешь.

— Я видел по дороге китайский ресторан, — сказал я. — Пойдем отведаем китайских блюд.

— Но куда человеку деваться, чтобы жить можно было? — стоял на своем отец.

— Везде хорошо, — сказал я. — Вставай, отец, пойдем поедим.

— Сначала выпьем, — сказал отец.

Когда мы с отцом приехали в Огайо, там было холодно и бело от снега, но в начале мая, как раз перед тем, как я получил приказ возвращаться в Нью-Йорк, появилось солнце, снег стаял и множество красок заблистало вокруг в новом, свежем сиянии года. Девушки стали неотразимо прелестны, я еле удерживался, чтобы не загораться страстью при встрече с каждой из них. Я еле удерживался от желания схватить их в объятия и целовать — за то, что они пережили еще одну зиму и были так восхитительны.

Работа в Огайо была у меня та же, что и в Нью-Йорке, и я был этим очень доволен, так как привык к столу и машинке. Работа была легкая, но нужно было участвовать в разных строях и смотрах и проходить все тот же крут обучения: физкультура, маршировка, классные занятия и, уж конечно, два-три учебных фильма в неделю.

Мне назначили койку одного малого, которого только что препроводили в госпиталь для исследования по поводу его повышенного интереса к тому, что он называл «лучами смерти». Ребята из этой казармы уверяли, что он и вправду сумасшедший, а поглядишь на него — такой же здоровый, как и все. Только он, кажется, верит, что в мировом пространстве скрыты какие-то смертоносные лучи, которыми стремится овладеть наука. Ребятам он рассказывал, будто он и сам работает над этими лучами и убежден, что в ближайшем будущем провернет через военное министерство в Вашингтоне нечто весьма значительное и секретное.