Чтение онлайн

Вечером я опять поехал в гостиницу, но отца там все не было. Я сел и стал писать ему письмо, но, прописав подряд два часа, понял, что это глупо, сложил листки, положил в карман куртки и пошел искать отца по городу.

Я переходил из одного бара в другой, но отца нигде не было, а уже перевалило за десять. Я позвонил в лагерь, чтобы узнать, кто дежурит по казармам. Это был кто-то мне незнакомый. Я просил его оказать мне услугу и не отмечать моей неявки, но он сказал:

— Вы в армии, дружище. Если вас не будет на койке в одиннадцать часов, ответите за самовольную отлучку.

Есть же в армии такие люди! Я так разозлился, что повесил трубку и решил совсем не возвращаться в казармы — ни к утренней побудке, вообще никогда. Пускай меня возьмет военная полиция.

Я бродил из одного конца города в другой. Около полуночи пошел снег, и ненавистный мне город преобразился.

Свежий снег покрыл уличную слякоть, все стало белым, молчаливым. Я зашел еще в несколько баров, выпил в каждом по стаканчику-другому, разглядывал людей, прислушивался к их разговорам. Выйдя из одного бара, я решил наконец пойти в гостиницу и, если отца все еще нет, снять его комнату и лечь спать — и сохранить ее для него, пока он не вернется, а если он больше не вернется, оставить ее за собой. Это была славная комнатка, мне было в ней уютно, как дома.

По дороге в гостиницу я повстречал женщину: она вышла из бара, распевая, как пьяная, — а у меня даже сердце остановилось, потому что пела она «Валенсию», мою песню! Песню, которую я перенял от отца. Я так в нее и вцепился.

— Откуда вы знаете эту песню?

Женщина уставилась на меня и улыбнулась, и тогда я обнял ее и поцеловал, оттого что я здорово выпил и очень устал, а она была от меня так близко.

— Вы должны мне сказать, — настаивая я. — Где вы слышали эту песню? Кто-нибудь спел ее вам, правда?

— Пойдем ко мне, — сказана женщина. — Господи боже мой! Пойдем ко мне.

Когда мы подошли к подъезду довольно большого красивого здания, женщина сказала:

— Мой особняк, мой собственный дом.

Я опять ее обнял и поцеловал, а она сказана:

— Господи боже мой!

Навстречу нам выбежала негритянская девушка, одетая, как официантка из хорошего ресторана, и помогла своей хозяйке снять пальто. Посуетившись еще вокруг хозяйки, она убежала с пальто вверх по лестнице. Женщина обернулась ко мне и шепнула:

— Ну-ну, не бойтесь. Зайдем ко мне, посидим, выпьем по рюмочке.

Когда мы поднялись на второй этаж, я увидел, как из одной комнаты вышла какая-то девушка с длинными рыжими волосами и пошла куда-то по коридору. Она была одета в очень дорогое с виду вечернее платье и выглядела такой красивой, что я сказал себе: «Как же я смогу найти когда-нибудь жену, если каждая встречная девушка кажется мне настоящей красавицей? Кто бы она там ни была!»

Хозяйка провела меня в очень большую комнату со множеством стильной мебели, кабинетным роялем и тремя телефонами на столе. Спустя немного в комнату вошла негритянка и закрыла за собой дверь.

— Все в полном порядке, мисс Молли, — сказала она.

— О'Коннор звонил?

— Звонил, мэм.

— Что он сказал?

— Просил вас позвонить.

— Кто-нибудь в доме есть?

— Только одна Мэгги, и она сейчас уходит.

— Хорошо, Дэзи, — сказала женщина. — Я буду дома, если что понадобится.

Негритянка вышла и вскоре вернулась с большим серебряным подносом, заставленным всякой всячиной. Она поставила его на маленький столик и опять ушла, а хозяйка спросила, с чем я буду пить — с водой или содой. Я сказал — с водой, и она мне приготовила виски с водой. Это была красивая женщина, с гордо посаженной головкой и уложенными на затылке волосами. Тело у нее было пухлое, мягкое, руки — полные, белые, кисти рук — маленькие, с толстенькими пальчиками. Ей было приблизительно столько же лет, что и моей нью-йоркской знакомой, но это была совсем другого типа женщина.

— Где вы слышали эту песню в последний раз? — спросил я. — Мне нужно знать.

— «Валенсию»? — сказала она. — Я знаю эту песню с детства.

— Вы, наверно, слышали, как кто-нибудь ее поет, совсем недавно — может быть, вчера?

— Не думаю.

— Должны были слышать. Постарайтесь припомнить. Никто не вспоминает такой песни ни с того ни с сего. Кто у вас был прошлой ночью?

— Я никогда не вижу тех, кто сюда ходит. Я принимаю только своих друзей.

Тут она взяла вдруг трубку одного из телефонов, набрала номер, поговорила с кем-то тихо и серьезно и повесила трубку. Я опять ее обнял и поцеловал, и она сказала:

— О господи боже, мой мальчик.

— Может быть, вы слышали, как одна из девушек поет эту песню, — сказал я.

То и дело звонил какой-нибудь телефон, и хозяйка брала трубку и разговаривала вполголоса, очень деловито. К трем часам утра я был уже так пьян, что почти позабыл про отца. Я прошел вслед за хозяйкой в большую комнату на третьем, верхнем, этаже и там ей сказал:

— Я должен явиться в казармы к шести часам утра, так что я здесь только посижу, пока не придет время ехать. Я очень устал и, кроме того, попал в беду.

— В какую беду?

— Я в самовольной отлучке. Я должен был возвратиться в казармы к вечерней поверке в одиннадцать часов, а сейчас уже больше трех.

— Вы сами откуда?

— Из Сан-Франциско.

— Я там жила, — сказала женщина. — Там у меня тоже был дом одно время, самый лучший дом в городе. Знаете что, не нужно ни о чем беспокоиться. Вы просто сильно соскучились по дому, и все. Так что спокойно ложитесь и спите.

Когда мне уже надо было ехать, на меня вдруг напала какая-то дрожь, и я залязгал зубами. Женщине это показалось очень забавно, она крепко обняла меня и не выпускала до тех пор, пока я совсем не согрелся и не перестал дрожать. Она приготовила мне ванну, потом дала мне карточку со своим личным телефоном и адресом этого дома и сказала, чтобы я ей позвонил, как бы дело ни обернулось. У нее есть знакомый — большой военный начальник, и если у меня выйдут какие-нибудь неприятности, она ему позвонит и заставит уладить дело.

Я взял такси и поехал в лагерь и поспел к подъему, но сразу же после переклички ко мне подошел сержант и сказал:

— Вас требует к себе ротный командир.

Я прошел в канцелярию к ротному командиру. Он поглядел на меня и сказал:

— Вы знаете, какая это серьезная вещь — самовольная отлучка?

— Да, сэр.

— И все же этой ночью вы совершили самовольную отлучку?

— У меня были к этому основания, сэр.

— Основания ваши меня не интересуют. Были вы в казарме в одиннадцать часов?

— Нет, сэр.

— Стало быть, вы были в самовольной отлучке?

— Да, сэр.

— Посидите на скамейке в канцелярии, пока я вас не вызову.

— Есть, сэр.

Я сел на скамейку. Я понимал, что влип, но я так устал, что мне было все равно. Немного погодя ротный командир вышел из своего кабинета. Он позвал капрала, который дежурил по казармам, и сказал: