Чтение онлайн

– Ну?

– Я тебе сейчас такое скажу, такое скажу, что ты враз протрезвеешь. Ты можешь думать обо мне все, что угодно...

– А я и так думаю о тебе все, что угодно!

– Что бы ни случилось потом, а случиться может все, что угодно... Состоится это самое мероприятие, не состоится... Знаешь, как Ходжа Насреддин взялся осла грамоте обучить?

– Неужели обучил?

– Он пообещал султану, что за двадцать лет научит осла бегло читать любовные стихи. А если не научит, то пусть султан рубит ему голову.

– Ну? – тяжело спросил Михась.

– Когда его пытались образумить, он ответил, что за двадцать лет кто-нибудь из них обязательно помрет – или осел, или султан, или сам Ходжа... И взял деньги на обучение.

– Ну?

– Кончай, Михась дурака валять. Нам пора на Савеловский. Что-нибудь случится за это время, что-нибудь обязательно случится... Выкрутимся. Или он нас пришьет, или мы его пошлем, или клиент попадет в аварию... Сейчас этих аварий, Михась... Видимо-невидимо. Тридцать пять тысяч трупов в год остается на дорогах. Одним больше, одним меньше... Не наша проблема.

– Тогда пошли, – просто сказал Михась, поднимаясь. Казалось, только этих слов Алика ему и не хватало, чтобы принять окончательное решение. Оба помахали Фатиме руками, и, ссутулившись, словно уже чувствовали на плечах неподъемную тяжесть греха, поднялись по ступенькам и вышли на Ленинградский проспект. Постояли, привыкая к яркому солнцу и, свернув налево, зашагали в сторону Бутырской улицы. Там сели на троллейбус и через пять минут были на Савеловском вокзале. У входа в камеру хранения еще раз прикинули, не забыли ли чего, не упустили ли что-то важное и вошли внутрь.

Казалось бы, ничего предосудительного им не предстояло – подумаешь, взять из ячейки какой-то пакет и спокойно удалиться. Но в поведении и Михася, и Алика появилось что-то опасливое, они невольно втянули головы в плечи, словно их поджидала невесть какая опасность, приблизились к нужной ячейке, набрали вчерашнюю дату и даже слегка удивились, когда железная дверца открылась.

Внутри стояла мятая целлофановая сумка. Михась, помедлив, взял ее за торчащие ручки и, не оборачиваясь на Алика, медленной, вязкой походкой направился к выходу. Он даже не решился заглянуть внутрь. Впрочем, это было даже хорошо, поскольку невольный наблюдатель должен был убедиться, что он прекрасно знает, что внутри, что сумка действительно принадлежит ему и он сам не так давно оставил ее здесь, чтобы не таскаться по Москве с лишним грузом.

Алик пристроился чуть сзади. Они пересекли небольшое пространство площади, спустились по ступенькам в метро и, все так же идя на некотором расстоянии друг от друга, вышли на перрон, дождались поезда и, войдя в вагон, не сговариваясь, не зная, зачем они это делают, разошлись в разные стороны.

Вышли на Новослободской и пешком по Лесной двинулись в сторону Белорусского вокзала, почему-то Белорусский казался им безопасней других, роднее, что ли...

И только дойдя до трамвайной остановки, сели на скамейку и решились заглянуть в сумку. Какой-то сверток, початая бутылка минеральной воды, хлебный батон. Медленно, с ленцой, не оглядываясь по сторонам, Михась поставил сумку между ног, вынул газетный сверток, с видимым безразличием развернул его и вздрогнул, все-таки не смог с собой совладать, чуть заметно дернулся, искоса взглянув на сидевшего рядом Алика. В газете был завернут еще один пакетик, уже аккуратнее, перетянутый резинкой. Не разворачивая, Михась сунул его во внутренний карман пиджака, а целлофановую сумку бросил в урну.

– Пошли, – сказал он устало и зашагал в сторону Ленинградского проспекта.

– Ты куда? – спросил Алик.

– Долги платить.

– Кому?

– Фатиме.

– У тебя же доллары!

– Поменяем! – беззаботно хмыкнул Михась, первый раз оглянувшись на поотставшего Алика.

Двести долларов они поменяли в киоске возле моста – каждому досталось почти по три тысячи.

– А с остальными как? – спросил Алик, стараясь наполнить свой голос безразличием, хотя оба прекрасно понимали – повис между ними вопрос, самый важный вопрос, который определит их отношения на ближайшее время, а то и навсегда.

– Не боись, Алик, – обернулся Михась. – Пополам. Все пополам. И деньги, и работа, и все, что дальше случится. Согласен?

– Куда деваться! – весело ответил Алик.

– Это не ответ.

– А что ты хочешь услышать?

– Слова, у которых может быть только один смысл. Да или нет. Все остальное – от лукавого.

– Хорошо... Да, я согласен.

– Мы на равных?

– Да.

– Во всем?

– Да, Михась, да. Я не дрогну. Не слиняю.

– Это хорошо, – Михась отошел к магазину одежды и там, забившись в угол между забором вдоль железной дороги и стеклянной витриной магазина, набитой мужскими манекенами, отсчитал и вручил Алику девятьсот долларов. – А сотню ты получил рублями. Вопросы есть?

– Вопросов нет.

– Я рассчитываюсь с Фатимой, а ты весь заказ повторишь. Справедливо?

– Вполне. Послушай, Михась... Как-то ты заговорил по-другому... У нас с тобой таких вот подсчетов никогда не было... Я думал, что и не будет. А тут вроде мы мелочиться начали...

Михась обернулся, взяв Алика за пуговицу, подтащил к себе поближе.

– Это не мелочность, Алик. У нас с тобой началось что-то другое, у нас другая жизнь началась вот с этой самой минуты. Чем все кончится, не знаю, боюсь, что ничем хорошим не обернется. Но и отступать нет сил, нет у меня сил отказаться от этой тысячи. Я без нее уже жить не смогу, понял?! Дальше могут пойти деньги покруче... Тот хмырь говорил о десятке на каждого... Может быть, удастся еще поднять цену, если он так легко расстается с деньгами. Это уже не кружка пива, не сухарики в дырявом пакете... Это другие деньги и другая работа.

– Думаешь, и до работы дойдет?

– Не исключаю. Всякая халява имеет свои границы, свою последнюю черту, за которой начинается что-то другое, другая жизнь. Может быть, она не будет слишком долгой, но и эта вот жизнь у меня в печенках. Я же не могу выпрашивать кружку пива у Фатимы, клянчить сто грамм водки, этот вонючий бутерброд со вчерашним сыром...

– Не такой уж он и вонючий... – возразил Алик, но Михась его перебил.

– Я не качу бочку на Фатиму, она девочка в порядке. Выпрошенный бутербродик... Знаешь, он всегда вонючий, даже если пахнет черной икрой. И еще... деньгами не сорить, понял? Чтобы никто не мог сказать, что у нас, дескать, деньги завелись... Интересно, откуда, интересно, за что и так далее. Врубился?

– Вполне, – присмирев, ответил Алик.

– Тогда хлопнем еще по сто грамм.

В забегаловке у Фатимы к вечеру народу всегда прибавлялось. Кто-то уже закончил свой рабочий день, кто-то собирался с силами перед вечерними похождениями, кому-то просто некуда было себя деть. Но два свободных местечка все-таки нашлись, и, только усевшись у стены, Михась и Алик обратили внимание, что за одним с ними столиком сидит мужик, который когда-то угостил их пивом, но об их долге не напоминал, как говорится, ни взглядом, ни звуком, ни словом.

– Привет, – кивнул Михась.

– Привет, – ответил Епихин с полным равнодушием, – все его внимание было направлено на Фатиму, которая именно в этот момент наливала пиво, похоже, как раз ему.

– Сдается мне, что мы с другом задолжали тебе за пиво? – спросил Михась.

– За пиво? – удивился Епихин.

– Ну да... Как-то мы с Аликом обнищали, а жажда все не кончалась... И ты нам по кружке заказал... Было?

– Вроде было, – Епихин пожал плечами.

– Могу рассчитаться, – Михась полез в карман за деньгами.