Чтение онлайн

– Если без напряга – рассчитайся, – усмехнулся Епихин. – Если из последних сил, то не торопись.

– Мы сегодня маленько разбогатели, поэтому никакого напряга нет, – Михась положил на столик сто пятьдесят рублей, три по полсотни.

– Вроде многовато, – Епихин вскинул брови.

– Нет, мужик, в самый раз. Две кружки должок, и одна премиальная, за долготерпение.

– Ну раз так, то не возражаю, – Епихин сунул деньги во внутренний карман пиджака и снова уставился на Фатиму, потеряв к соседям по столику всякий интерес – здесь не принято было болтать подолгу, затевать беседы, споры, решать мировые проблемы или рассказывать анекдоты. Можно было поздороваться, кивнуть друг дружке, подвинуть картонный кружок для пива или, наоборот, отодвинуть свой, чтобы не мешал.

– Деньга подвалила, представляешь! – Михась не мог сдержать клокотавшего возбуждения и даже сам не заметил, как выплеснулись из него эти слова, вовсе необязательные слова, сосед по столу не высказывал никакого желания продолжить разговор.

– Бывает, – Епихин отхлебнул глоток из принесенной Фатимой кружки. – По-разному бывает.

– Причем совершенно неожиданно, можно сказать с неба свалились! – не унимался Михась.

– А снилось что? – спросил Епихин.

– Снилось?! – Михась некоторое время пытался понять вопрос, потом взгляд его устремился в прошедшую ночь, и вдруг лицо осветилось улыбкой. – Какашки снились.

– Все правильно, – кивнул Епихин. – Какашки всегда к деньгам.

– Точно? – не поверил Алик.

– По себе знаю. Чем больше дерьма, тем лучше.

– Да полные штаны приснились! – продолжал откровенничать Михась. – Страшно вспомнить.

– Значит, и деньги должны прийти хорошие. Причем такие деньги... Незаработанные. Как бы в аванс. Не то чтобы долг кто-то вернул, а как бы дал в долг, – Епихин впервые остро в упор посмотрел на Михася. – А когда приходят деньги вымученные, вытребованные... Какашки не снятся.

– Надо же, – подавленно пробормотал Михась и замолчал, может быть, впервые осознав характер денег, которые действительно с неба свалились. – Надо же, – повторил и надолго приник к пиву.

Когда он оторвался наконец от кружки, опорожнив ее чуть ли не единым духом, собеседника за столом уже не было, не было его и в зале.

Епихин вышел из забегаловки с саднящим чувством сделанной ошибки – не надо было ему встревать в разговор с этими придурками, не надо бы разгадывать их идиотские сновидения. Ошибка была в том, что он запомнился – этого допускать было нельзя. Не надо им слышать его голос, его интонации! Он должен для них оставаться одним из посетителей, этакой полупрозрачной тенью без цвета, запаха и вкуса.

А теперь стоит им где угодно увидеть его случайно, в их дурацких головах тут же промелькнет узнавание – ба! Да это тот самый тип, с которым мы у Фатимы пиво пьем!

И все.

И вся его хитроумная операция мгновенно рушится, он узнан, разоблачен и пригвожден.

В то же время Епихин понимал, что ничего страшного не произошло – они сталкивались и раньше, они помнили, что когда-то он их угощал, что они задолжали ему за пиво...

Нет-нет, ничего чрезвычайного не случилось.

Но теперь ему нужно быть осторожнее, какое-то время у Фатимы лучше вообще не появляться, в конце концов, в Москве достаточно забегаловок, и пиво у Фатимы отнюдь не самое лучшее. Несмотря на все ее очевидные достоинства, это надо признать – во многих местах пиво холоднее, свежее, острее...

Извини, Фатима, но это так. Хотя и у тебя бывает «Невское светлое», к которому придраться трудно. И потом, все мы знаем, что главное все-таки не пиво, а тот уголок, к которому привыкаем, та же Фатима, которая имеет обыкновение приветствовать посетителей легким взмахом смугловатой руки, угрюмый мужик, который здоровается тяжелым кивком и тут же о тебе забывает, а уходя, чуть коснется рукой твоего плеча, дескать будь здоров, дескать, пока, до скорой встречи. И из всего этого складывается настроение забегаловки, ее дух, запах.

Жанна встретила Епихина настороженно, молча постояла в дверях, глядя, как он разувается, идет в ванную, моет руки. Когда Епихин вошел в комнату и с тяжким вздохом упал в кресло, Жанна уже лежала на диване и бездумно нажимала кнопки пульта, невидяще носясь по программам и каналам. Причем все это в полной тишине, с выключенным звуком, из чего можно было сделать вывод, что ни одна передача нисколько ее не интересовала.

– А ты изменился, Епихин, – сказала она, не отрывая взгляда от экрана.

– Да? Интересно... В какую сторону?

– Конечно, в худшую.

– Почему «конечно»?

– Потому что, когда люди меняются в лучшую сторону, им об этом нет надобности говорить.

– И что же во мне изменилось, милая Жанна?

– Не называй меня милой Жанной. И дорогой тоже называть не надо. Хотя после всех твоих перемен я уже перешла в разряд милой, дорогой, как-то очаровательной обозвал...

– Разве это не комплимент?

– Это мат, Епихин. Самый настоящий, крутой, откровенный мат. И ты это знаешь. Раньше, во всяком случае, знал.

– Есть во мне еще какие-то перемены?

– Есть... Ты стал меньше пить.

– Это плохо?

– Да, это плохо. Ты никогда не пил слишком много, но когда совсем перестаешь пить... Это производит дурное впечатление. Это настораживает, озадачивает... Начинаешь метаться в догадках – что задумал этот человек, чего от него ждать, как спасаться.

– Что-нибудь еще?

– Ты стал молчаливее, сдержаннее, осторожнее в словах... Ты постоянно отягощен какими-то мыслями... А учитывая, что вещица, которую я для тебя достала... До сих пор в доме, ты так ее никому и не передал. Она что... Ждет своего часа?

– Все мы ждем своего часа, – неопределенно ответил Епихин. – Некоторые дожидаются.

– Вот видишь... Вроде ответил, а на самом деле промолчал. Ты меня еще любишь, Епихин?

– Хороший вопрос, – Епихин поднялся, прошел на кухню, открыл холодильник и, налив в стакан грамм сто водки, вернулся в свое кресло. – Отвечаю, Жанна, на такие вопросы я отвечаю легко, охотно, честно, искренне, как говорится, не скрывая, не тая... Я все еще люблю тебя, Жанна. И видит бог, ничего не могу с этим поделать.

– А что ты хочешь с этим поделать?

– Мне хочется, чтобы у тебя не возникал этот вопрос. Чтобы все было настолько очевидно и незыблемо, что... – Епихин залпом выпил водку, подержал ладонь у рта, перевел дух, поставил стакан на пол.

– Видишь ли, Епихин, это в самом деле хороший вопрос. И ты должен радоваться каждый раз, когда я тебе его задаю. Этот вопрос дает тебе возможность еще и еще раз заверить меня в своей любви... Или тебе уже надоело говорить мне о своей любви?

– Остановись, Жанна. Остановись. Не надо. Я немного посижу в кресле, полюбуюсь тобой, мне нужно какое-то время убедиться, что ты здесь, что существо, которое сидит напротив и задает каверзные вопросы, и есть та самая Жанна, которую я люблю и ничего могу с собой поделать.