Человеческое и для людей
Шрифт:
— Благодарю, ваше преподобие, но мне. Не нужна помощь. У меня. Нет никаких претензий. К Этельберту Хэйсу.
И что-то внутри неё истерично кричало: «Остановись, дура, одумайся; вспомни, кого бранишь и главное — кого защищаешь», — однако ярость завывала значительно громче и сильнее, и что же делать было перед лицом справедливости, кроме как защищать?
Ограждать от подобия подобия; и они — Цольгерг и Хэйс — ведь действительно были очень похожи друг на друга, вот в чём штука и шутка: Приближённая Вины походила на Приближённого Печали, которого хотела хоть в чём-нибудь уличить, как сестра — на брата.
Тоже высокая, холодная, длинноволосая, теоретически красивая, но искалеченная мимической невыразительностью; в сапогах до колен и жакете — до них же, вымазанная в одном цвете — тоже заявившаяся туда, где её не ждали и куда не звали…
…И вы ведь знаете, что ждёт Хранителей небесных островов, не правда ли? Вы — все вы — знали предназначенную им судьбу с самого начала, как я знаю теперь, и вас всё устраивает, и ничего дурного вы в этом не видите, так какое право вы имеете кого-либо обвинять?
Какое право имеет ваш являющийся одним из организаторов преступления повелитель — кого-либо судить?
Какое право вы имеете — здесь находиться?
И Этельберт Хэйс этого права тоже, строго говоря, не имел, и всё-таки, конечно, не являлся настоящим Хранителем; и временами вызывал недоумение, и был Отмороженным, и Отбитым, и Отборно-Формулировочным — но хотя бы не Бессердечным.
(Уж точно — не бессердечным.).
— А к кому-нибудь из его коллег у вас претензии есть?
Ну… тут всё было… чуть-чуть сложнее.
В конце концов, её дом не так давно перевернули вверх дном, — не без участия, кстати, господина Отмороженного Псевдо-Хранителя — а её саму на ночь запихнули в комнату временного содержания; однако если не считать этот эпизод, имевший и объяснения, и своего рода основания… и выросший из её собственных необдуманных действий…
Давай же. Давай, признай вслух — больше тебе всё равно сказать нечего.
— Нет. У меня нет претензий к Приближённым Печали.
«И хоть самого Фериона зовите — мой ответ не изменится».
Правда не изменится. Истина не изменится.
Ничто не изменится, как ни желай, чтобы всё было иначе.
(Чтобы Хранители не задали Оплотам вопросов, и не потому что это плохо, а потому что этим они себя обрекли, причём совершенно напрасно.
А ещё лучше, чтобы мир был другим: с самого начала и до неминуемого конца не нуждающимся в тех, кто держит Троны.).
Эльвира Цольгерг, прозванная Бессердечной, какое-то время смотрела на неё подавляюще, неотрывно и молча — так же, как обычно таращился Хэйс — и наконец сказала:
— Что ж. Если вы захотите что-либо сообщить, вы можете в любой момент обратиться к одному из нас. Хорошего вечера, эри Герарди. И помните: милосердие закона не безгранично.
«Не надо приписывать себе чужие заслуги: у закона милосердия нет вообще».
И защиту и помощь он предлагает крайне избирательно: саринилле Герарди по некой неведомой причине повезло, а вот сарине Герарди — не особо-то; видимо, связываться со Страхом невыгоднее, накладнее и боязнее, чем с Печалью.
Выдохнув, Иветта встала, вежливо поклонилась, пожелала всего наилучшего, огромным усилием воли закрыла за собой дверь аккуратно и тихо, спокойно добралась до выхода из Университета, вдохнула и рванула на улицу — бегом: практически вприпрыжку, мимо серого, чёрного и разного, как можно скорее, чтобы сбить дыхание и срезать — мысли; чтобы больше не смотреть на преподобия; чтобы не слышать обращение «эри»; чтобы не проклинать саму себя; чтобы оказаться дома; чтобы оставить прошлое позади и — пожалуйста, пожалуйста, Неделимый, пожалуйста — очутиться в будущем, в котором не появится причины обращаться к одному из них.
***
Она не была единственной. Не являлась особенной: Приближённые Вины разговаривали и с другими студентами, в первую очередь — с портальщиками, однако процедура, если верить — хе-хе — показаниям, оставалась той же. Звучал вопрос «Есть ли претензии?», давался ответ «Ну так-то хотелось бы с родными и любимыми повидаться, но в принципе всё нормально», и стороны довольно раскланивались, не прообщавшись друг с другом и двух минут.
Оплот Вины не терпел пустые жалобы и клевету — обвинений содержательных у Каденвера вроде как не находилось.
Никто не был рад новым гостям, но многие надеялись, что уйдут они вместе со своими собратьями — Иветта точно знала, что этого не случится: не будет отменена ни Воля Архонтов, ни наказание за её неисполнение, и причины имелись и для первого (объективные и адекватные), и для второго (невнятные и сомнительные).
Не знала она, почему, в отличие от всех остальных — знает.
Почему может вести обратный отсчёт: первые дни зимы, чуть меньше семи месяцев до Иера.
Почему скучает по Хранителю Крауссу, но даже не собирается оплакивать его.
И почему закон — Был Вынужден — проявить милосердие.
И можно было, как и прежде, пытаться ни о чём не думать; можно было бегать по изолированному острову, проклиная собственные глупые решения; можно было предполагать и отчаянно теряться в лабиринте, у которого не достроен даже фундамент; можно было не предпринимать ничего…
А можно было — просто спросить.
Интермедия. «Семь с половиной веков назад в Альсе…»
…имя ей — Вечность, и Одноипостасность — признак её, Величие — право её, Время — предел её, а Бессмертие — проклятье её, и нигде и ни-ког-да не скрыться ей — от собственной Протяжённости.
От Размытости своего назначения и Абстрактности сущности: не сбежать Столпу Сотворения от понимания, что нет для него в Созданном Поверх — понимания и нет в Наделённых Разумом желания ценить отвлечённый фундамент бытия, ведь каждый их шаг, вдох и слово пропитаны совершенно иным и остаются — исключительно в измеримом.