Чтение онлайн

Переступая через нас, протопали сверху «виндикаторы». А я смотрел мимо проходящих броненосцев, и видел только Сорью. Я все понял, в голове все смерзлось, но вот если бы еще не было так больно в груди.

— И зачем тебе это было нужно?

— Могу вернуть вопрос, — сказала она.

По-моему, мы друг друга поняли. И, что важнее, поняли, что ответов не будет.

Я встал и пополз по перилам вверх. Говорят, звери — когда такие еще водились — возвращались в логово, чтобы там подохнуть. Так вот я, видимо, просто хочу перестать быть человеком.

Аска так и осталась, кажется, там сидеть, а я полз и полз, и снова текло из ушей, но теперь что-то теплое катилось и по щекам.

В квартире все стало только хуже.

Я поминутно натыкался на напоминания о ней, даже просто улегшись на кровать. Даже уткнув лицо в ладони. Даже, даже… Проклятый ком в груди все кололся, все мешал дышать, все выматывал меня, и я уже вспомнил, где у меня припрятан древний пятизарядный кольт. Чем дольше я лежал, чем ярче становилась реклама за окном, чем сильнее грохотало молчание квартиры, тем более привлекательным мне казался крохотный удобный пистолет. Я, конечно, понимал, что МВТ мне отключили, и почти наверняка тут где-то поставили парализатор, на случай, если я захочу застрелиться.

Но нельзя запретить думать о пистолете.

Если бы еще легче становилось — все было бы совсем хорошо, а так я уплывал.

Я очнулся на стуле, мерцала плазменная панель, на которую я вывел досье Евангелиона версии «ноль-ноль» Аянами Рей, владелец — Икари Гендо, заявитель — Икари Гендо. Отхлебнув из горлышка, я поставил бутылку на стол (так и не понял, что там, вполне мог быть даже кефир) и поднес смычок к струнам.

Хриплый плач вне ладов и чего бы то ни было. Вне музыки — так точно.

Скрипка взвыла еще раз. С фотографии на меня смотрели внимательные алые глаза. Острый нос на фото в профиль.

Еще один всхлип — и руку свело будто судорогой: я наконец играл, а не просто мучил скрипку и себя, и это была лажа. Лажа, за которую репетитор отбил бы мне руки, но уже несколько нот спустя я потерял из виду лицо Аянами. Я рыдал, плакала скрипка, и, кажется, я поймал-таки нитку из кома, потому что в груди пустело — медленно, неотвратимо, с каждым движением смычка. Наверное, я выматывал из себя какую-то жилу.

Посмотрим.

Когда высохшие глаза начали печь, я моргнул и всмотрелся в экран. На фотографии по-прежнему была любимая девушка, которой больше нет. А еще — чего-то такого не хватало в груди. Чего-то важного, но не так чтобы прямо нужного.

Я вспомнил, что так и не сыграл ей. Я вспомнил, как она вышла из парадного — тень, у которой должно было быть вот это самое лицо.

Пустота в груди промолчала, и я пошел спать.

Меня зовут Синдзи Икари. Мне двадцать семь лет.

Я торчу перед зеркалом, завязываю галстук, и больше всего на свете мне хочется лечь и подохнуть. Не приходя в сознание, желательно. Не могу сказать, что мне в данный момент плохо — мне пока что никак. Но самое ужасное в этом во всем — то, что люди не меняются. Предсмертный опыт, ужасная потеря, весь мир отвернулся, ты всех предал. Ты не можешь быть прежним. Да? Неужели?

Как всегда я заливаю по утрам кашу молоком. Как обычно чищу почтовый ящик от килотонн спама, краем глаза смотрю новости. Хожу на работу. То есть, нет, я хожу в Трибунал, но — как на работу. Там я перекладываю с места на место бумажки и делаю вид, что что-то запоминаю, иногда приходится что-то подписывать, иногда — много разговаривать. Пожалуй, последнее — самое противное, потому что это самое гребаное последнее вызывает во мне ту самую единственную перемену, которую я замечаю.

Затянув узел галстука, я сунул руку под пиджак. Там была ткань, тепло тела, ровные удары сердца, а глубже, где-то за ребрами — проклятый ком. Игольчатый и страшный. Сейчас он подремывал, почти неощутимый, словно бы и нет его, но я-то знаю, хватило мне этих четырех последних дней.

Или пяти.

Не помню. Наверное, все же пять дней прошло. Размышляя о превратностях времени, я потянул с вешалки плащ, и в носу закрутило от въевшегося запаха кислоты, так что очнулся я уже на парковке. Тут меня ждали. Эти парни из службы охраны свидетелей так и не поверили в капитанскую версию событий, но все равно все по-честному: продолжают охранять и блюсти. Хотя даже один только вид тяжелой брони «виндикаторов» намекает, что когда процесс закончится, меня найдут. И с пристрастием выяснят, как так хитро искалечило их командира.

Впрочем, а не все ли равно.

Я вел машину сквозь занавесь ледяного дождя и старался делать это как можно ровнее. Очень хорошие мысли лезли в голову: и что раньше «виндикаторов» меня шлепнут свои же — чтобы спьяну не наболтал, и что процесс этот почитай что выигран, и что козел сзади не в меру нагло сигналит. Все было чудно.

Достав из бардачка фляжку, я сделал хороший глоток и вытер губы. Мерзость, но — надо.

Как там Кацураги выразилась? «Когда ты трезвый, ведешь себя как кукла. Так что пей».

Ну, раз Трибунал не возражает, а и впрямь такой весь ушибленный… Штрафы за вождение в нетрезвом виде — равно как и все другие — с меня исправно списывало управление. Потому что оно тоже не изменилось — или же очень хитро делало вид, что не изменилось. По крайней мере, бюрократия работала, как и раньше, и я по-прежнему числился следователем по делу со статусом «браво». Свидетель, следователь. Предатель.

По-моему, всем на самом деле по фигу. Правда, до определенных границ.

Не отрывая левую руку от штурвала, я поболтал флягу. Вчера попробовал нажраться в стельку, чтобы провалить заседание — просто так, чтобы хоть что-то пошло не по плану. Бесполезно. Два укола, тридцать минут в обнимку с унитазом, и я ввалился в зал. Мешать ходу мироздания мне больше не хотелось: саднило в горле после натужной рвоты, а сердце завывало, приходя в себя от ударной дозы чистящих препаратов. А еще, заблевывая чертов туалет, я так взмок, что даже простыл.

Короче, «вчера» удалось. Но сегодня свеженаполненную фляжку мне все равно положили в бардачок. Видимо, экспресс-медицина таки всесильна. Передо мной сыпался и сыпался с небес дождь, с заднего сиденья меня высверливали взглядом два мудака в тяжелой броне, вселенная сжалась до размеров гудящего салона, и я теперь твердо был уверен, что мир везде такой. Что везде всем по фигу — и даже эти орлы меня будут искать по зову долга, а не потому, что им жаль выбывшего из строя Охату.

Весь мир такой, и мне теперь даже вернуться некуда.

«Эта мысль была зря», — подумал я, потому что в груди включился мой личный блендер. Легкие с сердцем, фарш. Время приготовления — до чертиков. До вечера бы дотянуть, подумал я, впиваясь в штурвал. Вечером у меня будет скрипка. Я не изменился, неа, просто в моем каждодневном ритуале пустоты появился еще один обряд: выматывание себе нервов.

Опустив ховеркар на почти уже родную стоянку, я натянул маску. Кажется, сегодня будет говорильня, и что-то вроде даже рассказывали, что на этом заседании все может и кончиться. Я прислушался к себе: ощущения ничем не напоминали последний день жизни.