Чтение онлайн

— Назовите себя.

Я обернулся: все же парень, какой-то унылый типчик в бледно-зеленом лабораторном скафандре. Сложный модуль на ухе — лупы какие-то, спектропреобразователи… Это не врач. Это ученый.

— Икари Синдзи, старший лейтенант управления блэйд раннеров, — я скривился: словно бы водопад воспоминаний, целый ледяной ад памяти ухнул прямо на меня. Я кивнул себе и добавил:

— Бывший. Что со мной?

— Одну минуточку.

Врач-ученый просто повернулся и вышел, дверь за ним закрылась, и недвусмысленно загорелся красный огонек на замке. А я так и остался стоять в полотенце посреди тихо гудящего серого зала. «Ну, раз уж пауза…» Больница? Вряд ли. Реанимационные боксы совсем другие. Значит, исследовательский институт.

Я почесал грудь и заглянул под полотенце. Так и есть: длинный шрам, значит, — открытая операция на сердце. Еще что? Какое-то странное ощущение за ухом. Я ощупал голову и обнаружил выбритый пятачок почти на затылке. Имплантат в мозг, значит. Еще один. И где там теперь этот самый мозг помещается — черт его знает. Правда, ничего нового я пока в себе не ощущаю, но это ни разу не показатель.

Вопрос номер N: как долго я здесь пробыл. Трюк с проверкой длины щетины не получился, меня, похоже, побрили. Шрамы тоже ни о чем не говорят. Я сел на пол, подложив как можно больше полотенца под себя. Значит, будем ждать.

И думать.

Аянами. Кацураги. Сорью. Нагиса. Дикое ощущение, что все они остались у меня в прошлом. Где-то там, до этого бака с медтехникой. Мелькнула мысль, что из меня просто вырезали тот самый колючий комок, и я даже хохотнул. Хохотнул — и сам испугался: это был сухой смех, больше похожий на кашель человека с усохшими легкими. Или на смех специала. Или на смех машины. Или…

Дверь моргнула замком и уползла в сторону, впуская внутрь моего отца.

— Сын.

Я медленно встал, пытаясь унять взбрыкнувший пульс. Ну, хоть что-то не меняется.

— Отец.

— Одевайся.

Отдав мне пакет с одеждой, отец отошел к стене и парой касаний вызвал пульт. Одеваясь, я поглядывал на его скупые движения. Гендо Икари был все в том же черном костюме офицера, с которого сорвали погоны. Впрочем, хрен там. Он похож на офицера, который сам швырнул свои погоны начальству.

— Готов? — отец вынул флэшку, задвинул на место пульт и обернулся.

Готов, конечно. Одежда была странной: темно-серой, обтягивающей и очень плотной. А еще она напоминала структурированную ткань — специальную поддевку под броню. Особенно намекала обувь — то ли очень странные носки, то ли какие-то извращенные бальные туфли.

Гендо Икари кивнул и вышел. Дверь осталась открытой.

— Для начала — о твоем деле. Бывшем деле.

Я запомнил только молчание, лифты и коридоры — а потом сразу, как нарисованный, возник кабинет отца. Тот самый кабинет в самой верхушке пирамиды. «Что ж, по крайней мере, мне не надо спрашивать, где я».

— Сговор производителей Евангелионов называется проект «SEELE». Никакого отношения к коммерции не имеет.

Отец сидел на своем месте, буднично сложив руки на столе, а я все пытался удивиться: вот мне бы сейчас былой раж да былой интерес. Но, видно, не судьба. Почему-то тайны высокого бизнеса, да что там — тайны того, что со мной сделали, меня совсем не гребут.

«Перегорел».

Да, похоже. Так перегорает неонка: сначала мерцает, потом тускнеет. И что-то меня не торопятся менять, черт возьми. Похоже, моего отца устраивает полумрак.

— «SEELE» — это проект поэтапной замены человечества на Евангелионов.

Круто. Мой ночной кошмар, кошмар блэйд раннера Синдзи — и во плоти.

— Взгляни сюда. Это его ключевые этапы.

Листок. Нумерованный список, почему-то отцентрированный для печати. Протезирование — это понятно. Искусственное вынашивание плода — тоже. Это тоже ясно, ни у кого не должно быть подозрений насчет эпидемии бесплодия у красивых и безупречных женщин. О, а вот и Аска: эксперименты по сращиванию человека и синтетика. Внедрение синтетиков в общество.

Все круто, и даже очень страшно — особенно то, как просто это все выглядит на распечатанном на принтере листочке. Непонятно только одно.

— Зачем это все?

Отец изучающе рассматривал меня. Хотелось уточнить, но я просто ждал ответа, честно пытаясь зафиксировать взгляд на кроваво-красных линзах очков.

— Люди обречены, сын. Человек не может жить ни здесь, ни в колониях. Процент новорожденных специалов экспонентно растет по всему человеческому сектору космоса.

Ясно. Значит, статистика и «спаси своих будущих детей — лети осваивать космос» — это все херня. Обидно: старческое брюзжание на кухне, оказывается, куда ближе к правде, чем симпозиумы и выпуски новостей.

— Но генная терапия…

— Отсрочка. Через поколение прогресс мутации только возрастает.

Сейчас надо спросить о причинах. И всего-то. И я узнаю какую-то офигенно страшную и бредовую тайну. О проклятии природы, гневе древних богов или происках пришельцев.

Только не хочется что-то.

— Я понял. И зачем это все знать мне?

Икари Гендо откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— Меня это не устраивает. Ни повод, ни решение.

Хороший диалог. Я о себе, он о себе. Подразумевается, что меня должно не устраивать то же, что и его. Так что я просто промолчал. Отличный прогресс: я не злюсь, не раздражаюсь, не бегу за своими комплексами на поводке. Да и… Остались ли они — эти самые комплексы?

— Есть альтернатива. Симбиоз людей и синтетиков, дополнение человечества.

Дай угадаю, папа. Это твой проект, но он никому из твоих подельников не понравился. Мне он не нравится хотя бы тем, что я не вижу отличий. И вообще не понимаю, какое будущее у мира на двоих.

Лучше уж нас всех на свалку или сразу в печи.

— И в чем разница?

— В прошивке.

Снова пауза. И колючее ощущение проверки: отец словно бы ждет, что я начну задавать вопросы, нервничать, изумляться. Извини, отец. Нервы — нервами, но беситься? Уволь. Мне и раньше было положить на глобальные дела, а уж теперь… Впрочем, судя по поведению Гендо Икари, он видел как раз то, что хотел.

Гордись, брат. В свои двадцать семь ты начал чертовски круто оправдывать доверие отца.

— Или солдат, или человек. Или новая раса, или опора старой…

Еще до того, как он продолжил, я все понял.

— …Или Нагиса, или Аянами.

Значит, все бред. И какие-то особые условия бегства, и «Чистота» — бред.

— Искусственный человек, способный все понять, поддержать, простить… — я говорил, а картинка расплывалась, перед глазами проносились образы моего короткого прошлого, которое я успел разделить с Рей. — Идеальный человек.

— Нет.

Я замер, образы раскололись, пошли трещинами.

— Нет?

— Нет. Просто человек, который идеально подходит уже существующему.

Это как удар под дых. Плюс на минус — это фигня, нет у нас плюсов и минусов. «Любовь — это когда двое смотрят в одном направлении», — туда же. Чушь. Но как тогда? Как? Как программа вычислит, что хорошо, а что плохо? Как ей не ошибиться?..

Стоп. Да никак — и это тоже часть программы. И часть отношений.

Рей ошибалась — она получила пощечину, хотя должна была бы понять мое состояние, раз уж такой идеальный душевидец. Она просто развивалась рядом со мной. Делал шаг я — делала она. Иногда убегала вперед — не могла не убегать, потому что при всей своей приспособленности ко мне она оставалась человеком.