Чтение онлайн

Теперь, глядя на распластанные вдоль дороги человеческие тела, он не чувствовал к ним ничего, словно их и не было, и к себе он ничего не чувствовал, будто и его самого тоже не было, хотя недавно он существовал в ином мире, где не было этих теней, этого солнца и этих конвойных, которые неторопливо обедали под хуторскими яблонями.

Людская змея извивается от горизонта до горизонта, а лента дороги неутомимо убегает вдаль. Всюду немцы, загорелые, упитанные. В небе летят чужие самолеты, чужие люди ходят по земле.

— Лос! Лос!

Пленные сбиваются в сплошной пыльный поток. Далеко позади хлопают выстрелы: конвойные добивают тех, у кого нет больше сил идти. Эти хлопки не страшны, пока выдерживает тело, но с каждым километром оно наливается каменной усталостью, и тогда хлопки выстрелов все отчетливее напоминают идущим о неизбежном конце.

Вот тяжело передвигается человек. Его обгоняют, он мешает идти другим. Конвойный прикладом выпихивает его на обочину. Человек из последних сил рвется вперед, но отстает снова. Это — жертва, вскоре позади хлопнет еще один выстрел…

Женька Крылов потерял представление о времени. Сколько миновало дней — три, пять? От восхода солнца до заката — целый год, каждый день дольше предыдущего на человеческую жизнь.

Границы между возможным и невозможным стерлись. Ел Женька что-нибудь или не ел, он и сам не мог бы сказать. То, что он иногда проглатывал, не было пищей в обычном смысле слова. Его тело будто утратило потребность в пище, он равнодушно смотрел, как другие пленные искали, что бы съесть. В хуторах они руками разрывали грядки, лихорадочно хватали картофелины, подбирали с земли тыквенные куски. Кто порасторопнее — добывал кукурузные початки. Женька не заботился о пище — глухая тоска, голод и жажда подтачивали его днем и ночью.

Ночь была ужаснее дня. С вечера людские комья замирали на земле, к середине ночи просыпались, дрожа от холода. Желудки извергали суррогаты, поглощенные за день, запах испражнений смешивался с другими запахами человеческого тлена, гнал прочь сон.

Женька Крылов оглядывал страшный лагерь. Мертвая луна, мертвая степь, мертвые люди… Неужели они уже смешались с землей? Неужели со всем согласны — с холодом, вонью, отчаянием, одиночеством?..

Он снова пытался уснуть. Хорошо хоть, что на ногах у него были ботинки. В то утро, когда человек с зычным голосом провозгласил пленных свободными людьми, солдат снял с Крылова совсем новые кирзовые сапоги и тут же надел их, оставив свои ботинки. Крылову повезло: немало пленных шли босиком. Ночь для них была мучительнее, чем для него, а днем конвойные выпихивали их на обочину чаще, чем других.

Были среди пленных и такие, у кого, кроме обуви, сохранились шинели. Этим повезло больше. Оттого что они всю ночь спали и им не было никакого дела до Женьки Крылова, тоска и одиночество еще яростнее набрасывались на него. Он закрывал глаза, зажимал уши, чтобы ничего не видеть и не слышать, а холод и вонь побуждали его двигаться, искать уголок, где бы ему не было так одиноко. Он пытался найти точку опоры в этом вздыбленном потустороннем мире, но ее не существовало.

Он затравленно смотрел вокруг себя. Недалеко от него шло безмолвное сражение за полу шинели. Голые ноги пытались укрыться в лоскуте материи, сохраняющей тепло, — их выпихивали ноги, обутые в сапоги. Голые снова нажимали и снова терпели поражение. Пола шинели исчезла под боком у человека в сапогах, а рядом с ним лежал босой без шинели, без пилотки и ремня. Он всхлипывал, а где-то у него был дом и семья…

А вот, ссутулившись, сидел человек. Старый он или молодой — не узнать. Завой он надрывно — никто не удивился бы, не обернулся, не услышал… Скорее бы утро, скорее солнце! Пусть дорога, пыль, выстрелы, только бы не ночь, не бесконечная пытка одиночеством, не часы полной незащищенности от самого себя. Как выдержать отчаяние, как устоять в антимире против самого себя?

Женька Крылов лежит вниз лицом, сотрясается всем телом. Ужасно надругание над тем, что недавно было свято.

Серая колонна поднимается вместе с солнцем и ползет к горизонту. Крылов шагает дальше — одинокий в толпе одиноких. Он не знает, куда идет и для чего существует на свете. Он теперь — как смятый сапогом придорожный лист…

Что случилось? Он открывает глаза, он чувствует чье-то плечо, чья-то рука встряхивает его. Он с усилием переставляет ноги, смотрит на того, кто подставил ему плечо. Коренастый парень все еще держит его за руку. Значит, Женька Крылов уже побывал там, во мраке? Оказывается, это просто и не страшно: там он не почувствовал ничего, абсолютно ничего. Он даже не заметил, как потерял сознание, и только теперь, придя в себя, испугался мысли о том, где побывал.

— Натяни глубже пилотку… — донеслось до его слуха. Эти слова потрясли Крылова: он впервые ощутил поддержку в толпе одиноких.

— Спасибо… Если бы не ты…

Парень не ответил. Крылов уже держался на ногах сам.

— Лос! Лос!

Сзади постреливали, и Крылов опять испугался того, что могло бы случиться, не окажись рядом этого человека.

— Тебя как?…

— Илья, Антипин.

Парень повернул голову — в глубоко запавших глазах застыла боль.

В первом же хуторе Илья раздобыл несколько тыквенных кусков.

— Держи… — протянул один Крылову. — Не хочешь сдохнуть — ешь.

Безвкусная тепловатая мякоть только растравляла желудок, но в ней была влага, и Крылов ел.

— Держи еще.

Сколько дней Женька Крылов не слышал человеческого голоса! Теперь этот голос согревал его, разбивал его одиночество.

— Ты как сюда?..

— Молчи, береги силы.

Но Женька уже не мог молчать, в его сознании забил крохотный родничок мысли, он боялся, что этот родничок иссякнет.

— Ты десантник?

— Пехота… Будет хутор — не зевай…

Так, за гранью жизни, в море отчаяния, тоски и позора, у Женьки Крылова появился товарищ. Ему было теперь с кем поговорить, ему стало чуть-чуть легче, в нем затеплилась надежда на какой-то выход.

В следующем хуторе Крылов достал с полдюжины картофелин, а Антипин добыл кукурузный початок. Женька больше не задавался вопросом, хорошо это или плохо — разрывать руками землю в поисках картофеля, а потом грызть его, чувствуя, как скрипит на зубах песок. В пыльной колонне из человека выжимали все, а взамен ему не давали ничего, кроме смерти на обочине. Единственной формой сопротивления было здесь — выжить.

Ночью Крылов и Антипин поочередно согревали друг друга: сначала один прижимался грудью к спине другого, потом они менялись местами. Только босые ноги Антипина бессменно мерзли — тут ему ничем нельзя было помочь.

Просыпаясь ночью, Женька Крылов думал теперь об одном: как найти выход.

— Бежать надо, Илья…

— Куда? Степь…

Да, степь. Ничего, кроме голой полынной степи. Далеко не уйдешь.

Они менялись местами, пробовали спать. Твердая, как железо, земля отбирала у них последнее тепло.