Чтение онлайн

— Доктор, я никогда не был у врача.

— Мне передали.

— И ничего такого не замечал.

— Самому такие вещи незаметны.

— И никто, поверьте, мне раньше не говорил. Вот только здесь.

— Тоже не замечали. И потом… люди деликатны.

— А вы?

— У медиков профессиональный взгляд.

— Так вы считаете, что…

— Я ничего пока не считаю, и мне нечего вам сказать.

— Но я же вижу… вы присматриваетесь.

— Такая у меня профессия.

— А если вдруг?

— Там будет видно.

— Что тогда со мной?

— Я не решаю. Во всяком случае, мой долг — сообщить. Все, что касается Башни, слишком серьезно. Никто и ни в чем рисковать не может, не имеет права. Вы тоже это знаете.

— Но почему, какой я дал повод?

Блеф все это, выдумки, меня не в чем подозревать. Слишком смахивает на шантаж. Может, я угадал — шантаж? Кому-то надо, чтобы я был такой или чтобы все думали, что я такой.

— Хотите сказать, что и я?! — Лицо Эгона пошло пятнами.

— Нет, Доктор, извините, я не хотел вас обидеть. Но что мне остается думать?… Так вы ничего мне не скажете? — Марио встал, собираясь уходить. Он так и не вынул руку из кармана.

— А что вы желали бы от меня услышать? — Эгон, назвавшись медиком, не мог позволить себе обидеться или рассердиться. Он и так уже переступил границу. — Если желаете знать, я ждал вашего прихода. Да, ждал, простите за откровенность, только надеялся, что вы придете и скажете: помогите. Тогда бы я знал, что делать и что сказать. Но вы пришли и говорите: отвяжитесь. Так что я могу вам сказать?

Марио, наконец, вытащил руку из кармана. На ладони заиграли самоцветы. Протянул Доктору.

— Все держал, боялся забыть.

— Что это, зажигалка? — Эгон поднес ее к глазам. — Славная вещь, похоже — коллекционная.

— Нравится? Был сегодня на выставке, оказался, представьте, десятитысячным. Памятный сувенир от дирекции.

— Что-то уж щедро…

— Я вот тоже так думаю. Оставьте у себя, Доктор, она мне ни к чему. Считайте, что это гонорар за мой визит. Я тут наговорил вам… И все же не думайте, что я… пациент.

Покачиваясь в кресле-качалке, он поджидал ее за хрупким переносным столиком, таким крохотным, что если двое вплотную сядут — встретятся носами. Еще одно кресло напротив, и тоже качается — он задевает его ногой. Кому-то приглянулась площадка между двумя вековыми кедрами, и этот кто-то не поленился перетащить сюда и стол и кресла, а потом они так и прижились здесь, будто сами выросли под деревьями, как грибы. Место, надо отдать должное, удобное, особенно для тихих бесед — вроде бы открытое, на виду, но и уединенное, аллея проходит стороной. Издали заметив, что беседка занята, никто не подойдет. И ждать здесь удобно, полный обзор. Стоит ей показаться, он успеет выйти навстречу.

О встрече они не договаривались. Марио знал, когда примерно она покидает лабораторию, знал, что после работы сразу же идет к себе, чтобы отлежаться, отдышаться и вообще приобрести, как она сама говорила, женский вид, и тут, на пути к коттеджу, он ее и перехватит.

Так получалось, что те немногие встречи, когда они были вдвоем, проходили в парке. Вот с Жаном и Эгоном — то в кабинете, то в лаборатории, словом, в помещении, а с Сьюзен — в парке. Они как бы остерегались оставаться одни в четырех стенах. Он так и не был еще в ее комнатах, не видел, чем она окружила себя, как держалась в домашней обстановке, и, наверное, поэтому представлялась ему если не загадочной, то, во всяком случае, не совсем понятной, неуловимой, будила воображение, заставляла вспоминать, и думал он о ней чаще, чем о ком-либо другом. Ее отношение к нему сбивало с толку. Подкупающе приветлива, дружелюбна — и вдруг высокомерие, почти враждебность. Открытость и настороженность, доверие и подозрительность, а то бесконечная печаль в глазах, словно жалела его: бедный Марио! Но знал он ее и насмешливо-веселой, даже игривой, и тогда он чувствовал себя особенно легко и непринужденно…

Качались кресла, качались деревья и небо. Потрескивали, ломаясь, сухие ветки. Неслышно осыпались побуревшие иглы кедры сбрасывали старую хвою… Середина августа, до осени вроде бы далеко. А когда хвоя должна осыпаться? Может, круглый год? Состарится, отживет свое — и вниз, в землю. Как люди, не зная сезонов.

Особых дел к ней не было. Захотелось поговорить и только. Стих на него такой нашел — выяснять отношения. Вчера с Доктором, а сегодня с Сьюзен. Ему казалось, что, встретившись, выговорившись, он избавится от каких-то пут, повязавших его по рукам и ногам и не дающих ему быть самим собой. И это хорошо, что о встрече они не договаривались,- пусть она произойдет по одному его хотению. Сьюзен и не предполагает, что ее ждут в беседке под старыми кедрами и что она не попадет сразу к себе в коттедж, а будет остановлена на полпути, кто-то нарушит естественную череду событий в ее сиюминутной жизни. И этот кто-то — он, Марио, который сам так решил, сам того хочет. Река, в которую его швырнула чья-то воля, несла уже не труп, а живое тело, и он все больше ощущал себя пловцом, способным пристать к тому или иному берегу и даже плыть против течения. Он непременно поплывет, когда узнает, кто он и зачем здесь.

Сьюзен шла не одна, и это было настолько неожиданно, что захотелось спрятаться. Река не признавала в нем пловца, он оставался для нее жертвой обстоятельств. Он еще надеялся, что с ней кто-то из сотрудников — вышел проводить, пройдут немного и расстанутся. Но они продолжали идти рядом, и им было по пути, потому что она шла с Жаном Трене.

Беседка, такая удобная для тихих разговоров и ожидания, оказалась западней. Нельзя спрятаться или хотя бы сделать вид, что не замечаешь их. Надо было решить: сидеть и ждать, пока они подойдут, или подняться навстречу? Качалки только две: уступить место или пусть сами решают, кому сидеть, кому стоять?

Она опустилась в кресло, откинула голову на спинку и закачалась, ловя лицом истонченные хвоей лучи вечернего солнца. Жан передвинул столик, взгромоздился на него с таким видом, будто всегда только на столах и сидел и никакой другой мебели ему не надо. Все прекрасно устроились. Со стороны посмотреть — дачники, изнывающие от безделья и скуки. И никаких к нему вопросов: почему он здесь, кого ждет или просто так.

— Такие вот дела, Марио, — сказал Жан тоном в прах проигравшегося игрока, которому и делов осталось, что влезть на стул да потуже затянуть на шее петлю.

— Он хочет сказать, что с того дня, как ты здесь, мы ни разу не были в Башне, — Сьюзен все так же жмурилась от солнца, лениво покачиваясь в кресле.

— Именно это я собирался сказать. — Жан поболтал ногами.

— Еще он хочет сказать, что Марио зачастил в город. — Она смахнула с лица упавшую с кедра иглу.

— Возможно что-то такое у меня вертелось на языке. — Он скрестил на груди руки.

— И что у Марио в городе появились интересные знакомые. Она открыла глаза.

— Нет, извините, этого я не собирался говорить. Это ему скажет Полковник. — Он дернул плечами.

— Тогда нам нечего больше сказать. — Она выбралась из качалки.

— Такие вот дела, Марио. — Он сполз со стола.

Они пошли к коттеджу.

Марио передвинул столик на старое место; он же растет здесь, как гриб… Качались кресла, качались деревья и небо.

…шаги он услышал издали и замер, не отдавая еще отчета, что они значат. Он так долго вслушивался, так долго всматривался — все в нем окаменело, и когда, наконец, ожидание кончилось, не поверил, не хотел верить… По правую руку — он знал, но не видел, адская темень, звезды и те попрятались, торчал земляной горб; оттуда с порывами ветра долетали щекочущие ноздри пары — это пьяно дышала цистерна, должно быть, краны слабо завинчены. А шаги — с той стороны, слева, и пусть бы они там оставались — сами по себе, и пары сами по себе. Но звуки крались к запахам, тянулись к ним алчными щупальцами. «Стой! Кто идет?» — немо прокричали застывшие губы. Шаги расплылись в наглой ухмылке. «Стрелять буду!» Шаги оскалили рыжую пасть. Марио не почувствовал, как забился в конвульсиях автомат. Ночь занялась пожаром.