Чтение онлайн

Здесь, в этой башне, встретились настоящее и будущее. Для наглядности представьте, что вы — пришельцы, что ваша цивилизация в своем развитии ушла дальше земной и что земляне, позвали вас сотрудничать. Они нуждаются в вашей помощи, им необходим ваш более совершенный интеллект для решений таких непростых земных проблем. И вы счастливы, вас распирает от сознания своей благородной миссии. Быть нужным, полезным людям — какое упоительное предназначенье? Засучив, что называется, рукава, вы работаете в поте лица, не знаете ни сна, ни отдыха. Но вот спустя какое-то время, начинаете оглядываться, присматриваться, и вас навещают сомнения: а на того ли дядю вы работаете, не используют ли вас как слепое орудие в далеко не самых лучших целях? Червь сомнения сжирает ваш энтузиазм, наступает великое отрезвление. Вы вникаете в суть дела и приходите в ужас. Что же это получается?! Только что выполнили программу по синтезу новых лекарств, а следом вам подсовывают расчеты по наведению крылатых ракет. Выходит, одной рукой лечите, другой — убиваете. Абсурд, дикость! И так во всем: человечество охраняет природу и ей же наносит невосполнимый урон, печется о создании материальных благ и уничтожает им же созданные ценности, воспитывает молодое поколение и его же развращает. Скажите, какой ум, какая логика все это может объяснить?

Прошу прощения за схематизм. Слышу возражения: грубо, примитивно, а потому и неверно. Ну а в принципе-то так? Ах, есть разные люди, разные группы, классы, общества, разные цели, живут разными интересами? В этом смысле, скажете вы, человечество неоднородно, оно разобщено, в нем нет единства. Хорошо, но зачем в таком случае вы создаете игрушки для вселенских игр? Зачем вам тот же крохотный атом, способный взорвать весь мир? Или зачем пришелец из будущего, если вы не готовы сотрудничать с ним? Сядьте, договоритесь, определите правила игры и потом играйте.

Пришелец — это я. Вначале мне казалось, что смогу разобраться, где белые, а где черные. Расшифровать индексы, распознать лица, скрытые за масками букв и цифр, не стоило большого труда. Явно черных, как эта НХ-78003, я сразу отмел. Но весь ужас в том, что явных почти нет. В большинстве своем — серые. Одна и та же фирма, корпорация, правительственные учреждения служат добру и злу, творят свет и тьму. Это те самые, которые одной рукой лечат, другой — убивают.

Пытаясь как-то понять природу всей этой дикости, я прихожу к крамольной мысли: самого человечества пока еще нет есть россыпь, пылевое облако, туманность — и только-только пришло в движение, чтобы стать планетой. То, что сегодня зовется человечеством, — всего лишь людской конгломерат. Он не может осознавать себя и свое предназначенье и потому не ведает, что творит. Не скажу, что люди на той стадии развития, когда их можно назвать темными, они — серые.

Людской род — Homo sapiens — человек разумный, но людской род и безрассуден. Люди безумно-умные, и не сочтите это за каламбур или парадокс. Такова реальность.

Пора подводить черту. Штрихами я попытался обрисовать, каким вижу себя и какими представляетесь мне вы, люди. Свою странную, возможно, речь заканчиваю вопросом: как быть, что делать? Ответа не жду, и вы вряд ли его знаете. Да и не хочу перекладывать на вас всю ответственность. Ведь ответ и ответственность — понятия родственные. Спрашиваю потому, чтобы вы поняли, что сейчас со мной происходит…

Выпустив их, сомкнулись бронированные створки ворот. В лицо ударил горячий воздух жаркого августовского дня, неистово палило солнце. Но им было зябко, и они не спешили покинуть короткую полуденную тень Башни.

— Не помню Его таким. Как в лихорадке…

— Он прощался с нами.

Сьюзен смерила Марио взглядом, который мог означать только одно: не каркай!

Он не собирался идти на встречу с той женщиной. Пропала охота. Кажется, она приехала в Нью-Беверли где-то после четырех. Узнал он об этом случайно. Был в административном корпусе, где велось следствие. Показания давали и Жан, и Сьюзен. Его тоже расспрашивали (или допрашивали?). Приезжий чиновник, возможно, следователь, задал для порядка несколько вопросов, поинтересовался напоследок, нет ли у него желания что-нибудь дополнить или заявить, он сказал нет, и его отпустили. В приемной сидели еще двое, ждали очереди к чиновнику, и от них он услышал: приехала Мама. Кто такая «Мама», догадался, здесь всех как-то называли, и он уже немного привык к местному жаргону.

После всего, что произошло, не оставалось места ни для желаний, ни, тем более, для любопытства. Было даже странно, что кто-то еще приезжает и кто-то проявляет к этому интерес, говорит об этом.

Но его позвали.

Позвонили из того же административного здания и очень любезно спросили, не может ли он сейчас подойти, с ним желает поговорить Силинда Энгл. Он сказал, что придет, и потом лишь осознал: так это же та Силинда Энгл! Или он ослышался? Сегодня все могло быть. Он мог случайно вспомнить имя и увязать с телефонным разговором, а назвали ему кого-то другого.

Никаких галлюцинаций. Это была она. В другом платье — серая шерсть, рукава длинные, с манжетами, другая, более строгая прическа и даже иное выражение лица, но это была она высокая, статная, в расцвете зрелой красоты.

— Вот и он, — сказал стоящий рядом с ней Полковник.

— Представлять нас не надо, — сказала она. Даже внимательное ухо не уловило бы, почему не надо: уже знакомы или познакомимся сами, без представления.

Полковник вышел. Они остались вдвоем.

— Удивлены? — Все та же полуирония в голосе. Марио не ответил.

— Печальное событие. — Она переменила тон. — Большая потеря для Беверли, для всех нас. Представляю, как тяжело сейчас Ему. Он стал таким ранимым.

— Вы же хотели сделать Ему больно.

— Сделать? Нет, дорогой Марио, только просили вас передать. Но вы, кстати, даже не выполнили нашей просьбы. Были в Башне и промолчали.

— Кто вам сказал? Вы не можете этого знать?

Похоже, что запальчивость Марио позабавила Силинду. В другое время она посмеялась бы от души, но сейчас это выглядело бы неприлично, она ограничилась легкой улыбкой и тут же стерла ее.

— Когда мне сообщили о Докторе — не поверила. Редкостный был человек: обаятельный, милый, деликатный. Он казался таким спокойным, уравновешенным — и вдруг… решиться на такой шаг… В голове не укладывается, что это он сам…

Перехватив ее многозначительный взгляд, Марио понял, куда она клонит.

— Хотите сказать…

— А вам не кажется? Ведь не исключено, что кто-то.

— Ведется следствие, разберутся.

— Да, безусловно. Пригласят лучших криминалистов, чтобы не осталось никаких сомнений. Сейчас только предварительное следствие, и пока ничего определенного… Впрочем, какая-то зацепка есть: следователь заинтересовался зажигалкой.

Силинда повела пальцами, как тогда, в ресторане, словно хотела прикурить и ждала, кто поможет. У Марио появилось острое желание влепить ей пощечину.

— Договаривайте, — сказал он.

— Боюсь, очень скоро узнают, что она от вас.

— Ну и что?

— Следователи очень дотошны, это такой въедливый народ. Начнут предполагать, строить версии. Будут искать мотивы, подозревать тех, кто желал бы Доктору зла. Зажигалка приведет к вам.

— Между мной и Хагеном ничего не было.

— Так ли? Ведь он кое в чем вас подозревал, интересовался состоянием вашего здоровья, и вам это очень не нравилось. Или я ошибаюсь?

Ее серое платье стало отливать рыжим. Марио отвел глаза. Он старался не смотреть в ее сторону, чтобы не пришли видения.

— Они не остановятся на этом, — продолжала Силинда, и голос ее стал напряженным, словно она сама испугалась того, что сейчас скажет. — Они дознаются, что Марио Герреро неизлечимо болен, что в состоянии невменяемости он способен на все. Такое о ним уже было, и он…