Чтение онлайн

То, что он видел, было и больше и меньше чем женщина. То была влекущая женская плоть – и в то же время богиня Олимпа. Олицетворенная чувственность и красота небожительницы.

Ему воочию предстала тайна пола.

И где? За пределами досягаемого.

В бесконечном отдалении от него.

Какая насмешка судьбы: душу, эту небесную сущность, он держал в руках, она принадлежала ему, – это была Дея; женскую плоть, эту сущность земную, он видел издали, на недосягаемой высоте, – это была та женщина.

Герцогиня!

«Больше чем богиня» – так сказал о ней Урсус.

Какая высота!

Даже в мечтах было бы страшно взобраться на такую вершину.

Неужели он так безрассуден, что думает об этой незнакомке? Он старался побороть ее чары.

Он вспоминал все, что рассказывал ему Урсус о жизни этих высоких, почти царственных особ; разглагольствования философа, казавшиеся ему до сих пор не заслуживающими внимания, теперь становились вехами его размышлений, – наша память нередко бывает прикрыта лишь тончайшей пеленой забвения, сквозь которую в нужную минуту нам удается разглядеть то, что погребено в глубине; Гуинплен старался представить себе высший свет, мир знати, к которому принадлежала эта женщина, мир, стоящий неизмеримо выше мира низшего, мира простого народа, к которому принадлежал он. Да и принадлежал ли он к народу? Не был ли он, скоморох, ниже тех, кто находится в самом низу? Впервые с тех пор, как он стал мыслить, у него сжалось сердце от сознания своего низкого положения, от того, что теперь мы назвали бы чувством унижения. Картины, набросанные Урсусом, его восторженные лирические описания замков, парков, фонтанов и колоннад, его подробные рассказы о богатстве и могуществе знати оживали в памяти Гуинплена, наполняясь образами, в которых действительность смешивалась с фантазией. Он был одержим видениями этих заоблачных высот. Ему казалось химерой, что человек может быть лордом. А между тем такие люди существуют. Невероятно, просто невероятно! На свете есть лорды! Созданы ли они из плоти и крови, как все люди? Вряд ли. Он чувствовал, что находится в глубоком мраке, что окружен со всех сторон стеною; словно человек, брошенный на дно колодца, он видел там, в зените, над головой, ослепительное сочетание лазури, света и видений – обиталище олимпийцев, и в самом центре этого лучезарного мира сияла она, герцогиня.

Он испытывал к этой женщине какое-то странное чувство, в котором непреодолимое влечение было неотделимо от сознания ее недоступности. И мысленно он без конца возвращался к этой вопиющей нелепости: ощущать душу близ себя, рядом с собой, соприкасаться с ней на каждом шагу, плоть же видеть только в идеальной сфере, в области недосягаемого.

Ни одна из этих мыслей не была вполне четкой. Они возникали как бы в тумане, где все было зыбко, где все ежеминутно меняло очертания. То было глубокое смятение чувств.

Ему и в голову не приходило приблизиться к герцогине. Даже в мечтах не разрешил бы он себе подняться на такую высоту. И это было его счастьем.

Стоит лишь раз поставить ногу на ступень этой шаткой лестницы, чтобы навсегда помутился ваш рассудок: думаешь, что восходишь на Олимп, а попадаешь в Бедлам [163] . Явственное вожделение привело бы Гуинплена в ужас. Но ничего подобного он не испытывал.

Да и увидит ли он еще когда-нибудь эту женщину? По всей вероятности, никогда. Влюбиться в зарницу, вспыхнувшую на горизонте, – на такое безумие не способен никто. Плениться звездой – это все-таки понятно: ее увидишь снова, она опять появится в небе на том же месте. Но можно ли загореться страстью к промелькнувшей молнии?

В его душе одна мечта сменялась другою. Возникал и вновь исчезал образ божества, образ величественной, лучезарной женщины, сияющей из глубины ложи. Он то думал о ней, то забывал ее, то отвлекался, то снова возвращался к тем же мыслям. Они будто баюкали его, но не могли усыпить.

Это мешало ему спать в течение нескольких ночей. Бессонница, как и сон, полна видений.

Почти невозможно выразить словами неясные процессы, протекающие в нашем мозгу. Слова неудобны именно тем, что очертания их резче, чем контуры мысли. Не имея четких контуров, мысли зачастую сливаются одна с другой; слова – иное дело. Поэтому какая-то смутная часть нашей души всегда ускользает от слов. Слово имеет границы, у мысли их нет.

Наш внутренний мир смутен и необъятен; происходившее в душе Гуинплена не имело почти никакого отношения к Дее. Дея оставалась средоточием его помыслов, она была священной; ничто не могло коснуться ее.

А между тем – душа человека соткана из таких противоречий – в Гуинплене происходила борьба. Сознавал ли он это? Вероятно, только чувствовал.

В глубине его души, в наиболее уязвимом ее месте, там, где у каждого может возникнуть трещина, сталкивались противоположные желания. Урсус понял бы все. Гуинплену было трудно разобраться в себе.

Два чувства боролись в нем: влечение к идеалу и влечение к женщине. На мосту, перекинутом через бездну, подобные поединки между ангелом белым и ангелом черным происходят нередко.

Наконец черный ангел был низвергнут.

Однажды как-то сразу Гуинплен перестал думать о незнакомке.

Борьба двух начал, схватка между земной и небесной сущностью Гуинплена произошла в тайниках его души, на такой глубине, что почти не достигла его сознания.

Несомненным было одно: он ни на минуту не переставал обожать Дею.

Когда-то давно – чудилось ему, – он пережил смятение чувств, его кровь кипела, но теперь с этим было покончено. Осталась только Дея.

Гуинплен даже удивился бы, если б ему сказали, что Дее грозила хотя бы минутная опасность.

Неделю или две спустя призрак, который, казалось, был страшен этим двум существам, исчез бесследно.

Сердце Гуинплена снова пламенело любовью к Дее.

Да и герцогиня, как мы уже говорили, больше не возвращалась.

Урсус находил это в порядке вещей. «Дама с квадруплем» – явление необычное. Такое существо входит однажды, платит за место золотой, потом исчезает бесследно. Жизнь была бы слишком хороша, если б это повторялось.

Дея больше ни разу не упомянула об этой промелькнувшей женщине. Вероятно, она прислушивалась к разговорам; вздохи Урсуса и вырывавшиеся у него многозначительные восклицания: «Не каждый же день получать золотые унции!» – пробудили в ней смутный страх. Она не заговаривала о незнакомке. В этом сказывался глубокий инстинкт. Порою душа безотчетно принимает меры предосторожности, тайна которых ей не всегда бывает ясна. Когда молчишь о ком-нибудь, кажется, что этим отстраняешь его. Расспрашивая о нем, боишься привлечь его. Можно оградить себя молчанием, как ограждаешь себя, запирая дверь.

Происшествие было забыто.

Следовало ли придавать ему значение? Было ли оно на самом деле? Можно ли сказать, что между Гуинпленом и Деей промелькнула тень? Дея не знала об этом, а Гуинплен уже забыл. Нет. Ничего не было. Образ герцогини растаял вдали, словно только померещился им. Просто Гуинплен замечтался на минуту, а теперь очнулся от грез. Рассеявшиеся мечты, как и рассеявшийся туман, не оставляют следов, и после того, как туча пронеслась мимо, любовь в душе испытывает не больше ущерба, чем солнце в небе.

Исчезло и другое лицо – Том-Джим-Джек. Он внезапно перестал появляться в Тедкастерской гостинице.

Люди, которые по своему общественному положению могли видеть обе стороны жизни лондонской знати, вероятно, заметили, что в то же время в «Еженедельной газете», между двумя выписками из приходских метрических книг, появилось известие об «отъезде лорда Дэвида Дерри-Мойр, коему, согласно повелению ее величества», предстояло снова принять командование фрегатом в «белой эскадре», крейсирующей у берегов Голландии.